Был он не стар, но с глубокими морщинами на щеках; губы тонкие, нос длинный и тоже тонкий, лоб шишковатый, узкий. Вообще лицо его производило впечатление чего-то жесткого, напряженного. Ружье у него было старое, одноствольное, с перетянутым проволокой прикладом, из сапога с оторвавшейся подметкой выглядывала портянка…
— А вы что, или на Суглинки идете? — спросил вдруг Семен.
— А? — вздрогнул Петр Андреевич. — На Суглинки? Почто на Суглинки? Бреду дальше…
— А то наш механик давеча полную сумку приволок оттуда.
— Двух щук поймал на дорожку, — вставил Леша. Бо-ольшие щуки.
— Это Попов-то? — спросил Петр Андреевич. — Ну. ему хорошо, он с собакой. Нет, я дойду до Овшанки, а там полевее, аккурат у реки, озерцо есть, маленькое озерцо-то…
— Около Овшанки? — задумчиво переспросил Семен. — Нет, в тех краях не был я… Не приходилось. Я все больше по этому берегу места знаю.
Снова помолчали. Петр Андреевич переступал с ноги на ногу, негромко покашливал. Леша свернулся калачиком возле брата. Ему было очень хорошо, это проглядывало решительно во всем: в уютной позе, в блеске глаз, частой улыбке…
— Не знаешь, перевозчик у себя? — спросил Петр Андреевич.
— У себя. Давеча проплыл вверх. С гармошкой плыли… Гуляют они. Сын женился. Мотьку Медуницыну из второго цеха взял.
— Это рябенькая такая?
— Она. Чего он хорошего в ней нашел? Я бы не женился на такой…
— Ну, ты еще в этих делах не понимаешь, — усмехнулся Петр Андреевич и повернул голову в сторону перевоза, как бы надеясь услышать гуляние. — Так гуляет, говоришь, перевозчик-то? А он перевезет ли меня? — обеспокоился вдруг он. — Не повезет, пожалуй, а? А то повезет да и утопит? Пьяные, наверно, все…
Семен тоже повернулся в сторону перевоза.
— Кто ее знает, — сказал он неуверенно. — Да вы лодку-то сами отвяжите, да и переедете. У него ведь их три, лодки-то.
— А и верно! — Петр Андреевич засмеялся и посмотрел на свой сапог.
— А тут еще тоже холера! Подошва-то напрочь отскочила. Нет ли веревочки? Иду, понимаешь, темень… О корень споткнулся, будь ты неладна, — только трыкнуло!
Леша вытащил из-за пазухи кусок бечевки. Петр Андреевич взял его, подергал и стал перевязывать головку сапога.
— Вы на что ловите-то? — спросил он.
— На подонник, — быстро ответил Семен. — На миногу.
— На миногу? Это хорошо, на миногу, она ее любит, стерлядка-то. А тут я иду, смотрю, на той стороне волки воют. Не слыхали? Подрос, видно, молодняк-то.
— У наших соседей, — оживился Леша, — волк козу утащил. Прямо днем! Коза-то старая была, худая. Как он ее схватил, она мемекнула — и готова! А он через огород да в поле, да полем, полем в лес… Дядя Федор выскочил, глянул да как топором в стенку саданет! Так и сейчас в стене торчит, никто вынуть его не может…
— Это верно, было такое дело, — подтвердил Семен. — А то еще было: иду я тут как-то с рыбалки, а уж вечер, смерилось… Так только, немного на закате желтеет да дорога видна хорошо. И вот прошел я лесок, что за кладбищем — знаете? — и будто кто меня толканул: оборотился я и сперва не разобрал, а после гляжу, возле кустов будто темнеет что и глаза горят, ровно гнилушки. Трое их, значит, сидят и на меня глядят, а у меня ноги сразу встали, как другой раз во сне бывает: хотел бы бежать, да не могу и пóтом ошибло. Думал, конец, но обошлось. Не тронули.
— Летом они к человеку смирные, не трогают, — уверенно сказал Петр Андреевич.
— Дядя Петь… — начал Леша, взглянул на нас и улыбнулся. — А ведь мы на вас думали — медведь! Идет похрястывает…
— Кто думал-то? — Семен пожал плечом. — Сам думал, так на других не вали.
— Нет, ребятки, — улыбнулся Петр Андреевич. — Медведь на огонь не полезет. Хотя и так рассудить: кто тут по ночам бродит? Только медведи да охотники… Тоже охотник? — обратился он ко мне. — Может, места здешние не знакомы вам, так пойдемте со мной. Не хотите? Ну-ну… Конешно, всякий ко своему месту стремится.
Петр Андреевич посмотрел на звезды, протянул широкую темную ладонь Семену.
— Прощай покуда. Побреду, а то скоро светать начнет. Да! Ведь я слыхал тебя прошлый раз в клубе-то… Отец небось гордится? Молодец!
Он похлопал Семена по плечу, кивнул нам с Лешей и пошел во тьму, осторожно ступая перевязанным сапогом. Семен сидел, низко опустив голову, ковырял мозоли на ладони, хмыкал. Уши его потемнели.
Леша вдруг потянулся, выгибаясь всем телом, зевнул и потер глаза.
— Спать охота, — заявил он.
— Ну и спи, — Семен почесал брата за ухом. — Спи.
— Да, — Леша недоверчиво улыбнулся. — А сам утром пойдешь проверять и не разбудишь.
— Да разбужу, вот чудашка!
— Дай честное комсомольское!
Семен взглянул на брата, снисходительно улыбнулся и лег на спину. Было примерно около двух часов, тьма стала как будто еще плотнее, хотелось лечь и смотреть попеременно в огонь, на звезды, на едва видные ближние деревья, слушать редкие и неясные ночные звуки, гадая птица ли перепорхнула, шишка ли упала или так что по мерещилось….
— Лешка! — встрепенувшись сказал Семен. — Тащи дров!
Леша вскочил, исчез во тьме, громко затрещал сучья ми и скоро принес целую охапку сушняку. Отобрав сучья поменьше, он наваливал их на костер, сел на корточки и, выпучив глаза, стал раздувать огонь. Он дул так сильно, что от костра полетели угольки, тучей поднялся пепел.
— Гляди лопнешь, — серьезно заметил Семен.
Леша поднял голову, взглянул на нас бессмысленным взглядом и продолжал дуть с неистовой силой. На конец сучья все разом ярко вспыхнули, затрещали, вверх полетели крупные искры. Стало горячо, и мы, жмурясь отодвинулись от огня.
Я полюбопытствовал, за что хвалил Семена Петр Андреевич. Семен смутился и опять принялся за свои ладонь.
— Да так, вообще… — пробормотал он.
— Он всякую музыку сочиняет, — охотно сказа. Леша. — У нас в школе даже два раза играл и в клубе..
— Ну? — повернулся к нему Семен. — Дальше что?
— Ничего…
— Тогда помалкивай!
Семен кинул на меня быстрый испытующий взгляд нехотя признался:
— Вообще-то, конечно, любитель я этого дела.
— Ему батя баян купил, — опять не вытерпел Леша. — Он, знаете, как на баяне играет! Он что хочешь вам сыграет!
— Это верно, — подтвердил Семен и вздохнул. — Верно, играю. А только у меня мечта есть, такая мечта. Как песня раскрывается? Ведь песню-то, ее можно всяк повернуть и сыграть ее можно, как никто не играл. Правильно я говорю? Я как играю? Беру мелодию и прибавляю к ней еще голос, и вот песня уже сама по себе, голос вроде сам по себе. А можно, ежели мало, еще один голос прибавить, и тогда уж получится совсем иная музыка. Но и тут не все. Это только правая рука, а в левой — там гармония. Аккорды, значит. Возьмешь аккорд, вроде и хорошо, но ежели прикинуть на тонкий слух, то чистоты настоящей и вкуса нету. Нету истинной чистоты! А песня, особо ежели долгая, она должна свой запах иметь, как эта река или лес. Я вот беру в клубе сборники для баяна. Ну, сыграю и вижу: не то! Схватит меня за сердце, не могу я, ну совсем не могу — и начинаю по-своему перекладывать…
Он вдруг подозрительно вгляделся в меня, стараясь угадать, не смеюсь ли я над ним. И, успокоенный, продолжал, часто моргая, шевеля пальцами темных рук.
— У меня мечта есть… Сочинить одну вещь, чтобы, вот такую ночь изобразить. А что? Лежу ночью у костра, а у меня в ушах так и играет, так и мерещится. А сочинил бы я так: сперва, чтобы скрипки вступили тонко-тонко. И это была бы вроде как тишина. А потом еще и скрипки тянут, а уже заиграет этот… английский рожок, таким звуком — хриповатым. Заиграет он такую мелодию, что вот закрой глаза и лети над землей куда хочешь, а под тобой все озера, реки, города и везде тихо, темно. Рожок играет, а виолончели ему другой голос подают, поют они на низких струнах, говорят, вроде как сосны гудят, а скрипки все свое тянут и тянут тихонько. Тут и другие инструменты вступают и все вместе играют громче и громче: ту-ру-рум! тум-тум, та-та-та-та… И заиграет весь оркестр необыкновенную музыку! Главное, чтоб там инструменты были, которые как колокольцы звенят. Ну, а после надо понемногу инструменты убирать, и будет все тише и тише, и окончат опять же одни скрипки, долго будут тянуть, пока совсем не замрут…