— Ты что-то очень рано сегодня, Коза?
— Мне нужно пораньше, Паровоз. Сегодня у нас общее собрание.
И Люба, поцеловав Машину и Настю, выбежала на улицу. Но и часа не прошло, как Люба домой вернулась. И прямо в кровать, вся в слезах. Машины дома не было — в магазин ушел.
— Что, Люба, что? — испугалась Настя.
— Меня… меня в живописное отделение работать посылают!
Когда Машина вернулся домой с покупками из магазина, то и Настя плакала вместе с Любой.
— Это что такое? — опешил он.
А Люба с Настею в ответ только всхлипывают.
— В чем вопрос состоит, спрашиваю я? — кричит Прокоп уже сердито. Он очень не любит, когда люди плачут.
— Это я, я виновата, дядя Прокоп, — плачет Настя.
— В чем ты виновата? В чем дело-то?
— Любу посылают в живописное работать.
— Ну и что ж такое? Я вчера сам слышал, как директор о том с учителем говорил. Чего же реветь-то? Радоваться нужно, а не плакать.
— А я не пойду! Я не хочу в живописное отделение! Я в шлифовальном цеху хочу работать! — плачет Люба.
— Ну, ну, ну! Вот уж этих капризов не понимаю я. В шлифовальном цеху каждый может работать, а в живописном нужно способность иметь особую. Директор так и сказал: чтобы тебя немедленно туда прикомандировали, потому как у тебя талант к этому.
— А я не пойду!
— Да почему? — развел руками Машина.
— А потому что я рисовать не умею, вот почему!
— Что ты не хочешь — это дело другое. Я знаю, какая ты капризная, сам виноват, избаловал тебя. А что ты не умеешь рисовать, то это ты врешь.
— Нет, не вру. Спроси-ка Настю.
— И спрашивать нечего, когда ваза твоя…
— Да не моя это ваза, а Настина, Паровоз ты этакий! — кричит Люба.
Машина вытаращил глаза.
— Настина?.. Постой, постой… Это как же так? Почему Настина, а не твоя?
— А потому что она эту вазу за меня расписывала, а я тут совсем ни при чем. Я рисую так же, как курица лапой царапает.
— Настина?
— Да, Настина. Это ты такой глупый, не мог догадаться, что я рисовать никогда не сумею хорошо. И вот теперь что мне делать? Как я скажу Василию Ивановичу или заведующему? Меня из школы выгонят теперь, это я точно знаю.
— И все я, все я! Если бы меня не было, то у Любы ничего такого и не случилось бы, — рыдает Настя.
— Так это Настина работа, Настя вазу так разделала? — говорит Машина раздумчиво. — Да, хорошенькое дельце вы учинили, нечего сказать.
Машина терпеть не мог обманщиков, а тут на тебе! У него под крышей жулики завелись. Вот уж не ожидал он такого от любимиц своих.
«Скверно, очень скверно это!» — злился он в мыслях.
А самое главное — отругать как следует он не мог их сейчас, чтоб на душе у него полегчало. Как их сейчас ругать, когда они и так ревмя ревут? Нашкодили, а теперь вот и разливаются рекой.
«Ах и глупые же еще они, ах и глупые!» — думал Машина, глядя на плачущих подружек.
XVII. Машина выручает подруг из беды
Настя и Люба чуть не весь день плакали. Надо же в один день двум напастям таким быть! Ну, от отца Машина Настю быстро избавил, а вот кто теперь Любу спасет от живописного? Нет, лететь теперь ей из школы, позор ей теперь перед подружками! И Насте теперь весь век мучиться, что она так подвела любимую и единственную подружку свою!
А Машина весь день ходил мрачный, на работу ушел угрюмый.
Даже ночью ему не спалось, он все ворочался, вздыхал.
Неприятно ему было, что дочь его так нехорошо сделала.
«Вот до чего лень-матушка доводит! Ежели бы она сама рисовала, то ничего бы и не было. А теперь вот и Насте горе, а она не виновата. Настя ведь хотела помочь ей, она и не думала, что случится беда такая», — мучился Машина.
Утром чай пили молча. Люба не смеялась, как всегда звонко, Настя не улыбалась, Машина не шутил. Он сопел, курил трубку, на Любу с Настей даже и не смотрел.
— Ну одевайся-ка да идем со мной, — говорит он Насте, не глядя на нее, когда отпили чай.
— Куда, дядя Прокоп? — испугалась Настя.
— Там узнаешь куда, идем-ка, — бубнит Машина.
— Куда ты ее тащишь? — вступилась за Настю Люба.
— Не твое дело! Заступница нашлась!.. Ты лучше рисовала бы сама, а не ее заставляла, — проворчал Машина на Любу.
Настя оделась и вышла вслед за Машиною из дома.
![Хрустальная ваза i_010.png](https://litlife.club/books/317032/read/images/i_010.png)
Настя знала, что дядя Прокоп добрый, в обиду ее не даст, но куда он ее тащит? Кажется, в школу они идут. А что он там говорить будет? И Настя, еле жива, плелась за Машиною.
Заведующий ФЗУ сидел в канцелярии школы и разговаривал с учителями, когда Машина с Настею вошли к нему. И учитель рисования Василий Иванович тут же находился.
— Здравствуйте, — пробубнил Машина.
— А-а, Синюков! — обрадовался Василий Иванович, — Вот кстати-то! Мы сейчас как раз говорили о вашей дочери. Какой у ней талант, какие способности! Поверьте мне, я первую ученицу по своему предмету встречаю такую. И вот теперь перед нею две дороги: на завод, в живописное отделение, или же дальше поехать учиться — в Москву, в Институт прикладного искусства. Конечно, на заводе она сразу станет зарабатывать, но если бы она годика четыре в институте поучилась, то она настоящим художником стала бы. Как вы сами думаете?
— Никуда она не поедет и не пойдет, кроме цеха шлифовального, — отвечает Машина угрюмо.
— Что вы? Такие у ней способности, — изумился Василий Иванович.
— Нет, нет, так нельзя, — заволновался и заведующий. — В конце концов, весь завод наш заинтересован, чтобы молодежь наша росла, училась. Я имею в виду ту часть, у которых способности к учебе обнаружены, талант есть.
— Да нет у ней никаких талантов и способностей к тому, куда вы ее посылаете, — говорил Машина.
— То есть как это нет? А ее работы последние? А ваза?
— Это не она работала, не она вазу расписывала.
— Как — не она? А кто же?
— Вот эта девчонка, Настя, — потянул Машина за руку Настю.
Заведующий поправил пенсне, Василий Иванович опустился на стул точно подкошенный.
— Так это не ваша дочь вазу расписала? — переспросил заведующий.
— Говорю же я вам, что Настя, — сердито мычит Машина.
— А кто эта девочка? Откуда она взялась вдруг? — спрашивает Василий Иванович.
— Это тоже, можно считать, моя дочь, вторая, только не родная, а приемная. Она сейчас работает на заводе, у меня в бригаде, относчицей посуды. Очень хорошая девочка, имейте это в виду, — отвечает Машина Василию Ивановичу.
— Но все это очень нехорошо, — сказал заведующий. — Я прямо не знаю, что теперь делать. Вашу дочь придется исключить из школы за такой проступок: так делать нельзя ученику фабзауча.
Машина нахмурился, точно туча, подошел ближе к столу.
— Так делать нельзя, но так делают дети иной раз! — говорит Машина. — Моя дочь виновата, но ей зато сейчас и мучиться приходится, она ревет как корова.
— Да, но что мы тут поделать можем? Как я отвечу директору? Ведь он посылает Любу в живописное отделение, она там работать должна. А она рисовать, оказывается, не умеет. Ведь это же скандал для школы.
— Никакого скандала тут нет. Посылайте вот эту, Настю, туда. А Любу оставьте пока в школе, а потом она будет работать в шлифовальном цеху. Вот и все, — сказал Машина.
— А как на это посмотрит директор? Ведь это от него теперь зависит, кого куда принять.
— А с директором я сам говорить буду.
Заведующий пожал плечами.
— Хорошо, улаживайте вопрос сами. А вашей дочери мы все-таки выговор вынесем.
— Катайте, она это заслужила, — согласился Машина, выходя с Настей из канцелярии школы.
Директора в кабинете не было, он ушел на завод. Машина с Настей пошли на поиски. В гелиоширном цехе Машина нашел директора. Директор осматривал новый станок, изобретенный рабочим Грачевым. Машина некстати пришел.
— После, после придешь! Видишь, занят я! — закричал директор на Машину.