— Доктор!..
Доктор обернулся, кивнул головой в знак того, что понял и что не станет отвечать на вопросы, и тоже скрылся за углом. Все кончилось.
В порту Староверова ждали. Как это часто бывает, здесь люди были куда спокойнее и деловитее, нежели там, куда достигала лишь тень опасности. Это ощущение было знакомо Староверову еще с войны. Во время фашистских атак тоже бывало, что в штабе фронта люди волновались и переоценивали возможности противника, а на месте боев, на передней линии фронта другие с яростной деловитостью отражали эти атаки и даже не раздумывали о том, какие далеко идущие последствия могут возникнуть, если их сопротивление будет сломлено. Можно было посчитать, что спокойствие это происходит из незнания подлинной обстановки, — как иногда и думали посланцы штаба, — но Староверову такая деловитая ожесточенность нравилась куда больше, нежели панические прогнозы на будущее, когда и настоящее-то еще не определилось.
Он с удовольствием поздоровался с встречающими; выяснил, что пожилой мужчина в белом — секретарь горкома, высокий — в шляпе и в темном — предгорсовета, а маленький порывистый человек в темных очках, с портфелем — санитарный инспектор города, и прошел к машине. Секретарь горкома сам повел машину, любезно спросил, бывал ли Староверов у них раньше, тут же заметил, что за последние годы на благоустройство города отпускают крупные суммы, и пообещал потом как-нибудь показать город по-настоящему.
Город понравился Староверову. Он был чист, розов от солнца и цветов, зелен от деревьев, все улицы вдоль моря были словно продуты ветром и лежали прямо, зато каждая улочка поперек обязательно упиралась в гору, и по ним в город спускались всадники на осликах. Ноги всадников были поджаты, на осликах торчали смешные шапки из листьев. Шли женщины в черных платьях и больших головных платках, которыми они закрывали лица. И над всем этим висел яркий белый солнечный свет, от которого прогретые камни домов светились розовым отблеском, — впрочем, это могла быть рефракция, а может быть, утомленный глаз так только и мог воспринять неистовый ливень света.
— Разве город открыт для въезда и выезда? — спросил Староверов, увидав эти цепочки людей и животных, бредущих вверх и вниз по крутым склонам.
— Нам думается, что опасность локализована, — ответил секретарь. — Во всяком случае, после изоляции заболевших вот уже третий день новых случаев нет.
— А с какими перерывами поступали первые больные?
— Почти все сразу. Восемь человек за один день.
— Вчера положили еще одного, — уточнил санитарный инспектор.
Секретарь горкома внезапно прибавил скорость, так что всех прижало к сиденьям. Большое лицо его с тяжелыми надбровными дугами, с толстым, грубым носом стало недобрым, словно окаменело.
Председатель горсовета отвернулся к окну, на щеке у него задвигался мускул, он сжал зубы, чтобы не сказать лишнего.
— Вирусологи приступили к работе? — спросил Староверов.
— Да, — коротко ответил секретарь, и Староверову послышалось недовольство в его голосе. Он невольно подумал: от ученых ждут по крайней мере не меньше, чем раньше ждали от бога.
Машина резко остановилась. Секретарь горкома вышел первым и вошел в подъезд длинного белого здания больницы. Больше он не притворялся добродушным хозяином, не пытался развлекать гостя. И все поспешили за ним.
Главврач, встретивший их на пороге своего кабинета, коротко представившись: «Ермаков!» — открыл сейф и достал из него план города. На нем красными кружками были отмечены места, где обнаружили больных. Все склонились над планом, только Ермаков остался стоять, чуть сгорбившись, сунув руки в карманы просторного чесучового пиджака, чутко прислушиваясь волосатым ухом к тому, что делается за дверью, готовый по первому зову выйти.
Представители города, взглянув на план, на который, наверно, смотрели не одну сотню раз, уставились в Староверова. Он чувствовал их взгляды, но, не отрывался от плана, оттягивая опасную минуту, когда надо будет что-то отвечать, как-то успокаивать взволнованных людей. Теперь-то он видел, как они взволнованы.
Отметки на плане были разбросаны в разных местах. По ним ни о чем нельзя было судить. Староверов сказал:
— Насколько я понимаю, отмечены квадраты, из которых больные поступили к вам. Но ведь они могли подхватить инфекцию на работе? Нельзя ли уточнить здесь же, на плане, где они находились до заболевания? А я пока посмотрю больных.
План тут же передали для уточнения вошедшему ординатору; медицинская сестра, взглянув с надеждой на Староверова, подала ему новый халат: видно, давно уже ею подготовленный. Ермаков тоже накинул халат, и они вышли, оставив остальных в кабинете.
Хотя все окна в палатах были открыты, в лицо ударил удушливый запах пота и лекарств. Казалось, что жара исходит от полуголых тел, раскинувшихся на койках. Желтый цвет истощенных лиц бросался в глаза прежде всего. Староверову подумалось: лежат малайцы или индусы. Испугала его и худоба больных и температурные листы в изголовьях коек, на листах кривая во всех случаях ползла вверх. Вот и сейчас на листке ближайшего больного, юноши, почти мальчика, она была отмечена на сорока одном и шести десятых, и, судя по его состоянию, конец был так близок, что в ногах койки уже мерещилась зловещая фигура, какой издавна изображают смерть. Все, что занимало Староверова до этого мгновения, вдруг куда-то пропало, осталась эта палата, эти больные, этот умирающий юноша да хриплые звуки дыхания и короткие всхлипы.
Ермаков, взглянув на Староверова, молча прошел к двери, подождал, когда гость выйдет, и провел его в соседнюю палату, где лежали женщины. И здесь было то же самое: высокая температура, бессознательное состояние, хрип усталых легких, редкие слова, вырывающиеся откуда-то издалека, из бессознания. Но женщины казались более сильными: среди них не все были в таком расслабленном состоянии, как больные в мужской палате. И опять ни Ермаков, ни Староверов не произнесли ни слова.
Староверов постоял на пороге, покачал головой и пошел к выходу. Главврач, как белая тень, следовал за ним.
— Где лаборатория? — спросил Староверов.
Ермаков молча указал на маленький домик в глубине сада.
«Да, ему труднее, чем мне, — подумал Староверов. — Но то, что я увидел, должно не расслаблять меня, а делать сильнее. Сколько упущено времени!.. И это происходило в те дни, когда я думал, будто нет ничего на свете более важного, чем улыбка или неодобрение той женщины…» И, только подумав об этом, понял: он впервые не мог произнести имени Галины Сергеевны. В этом мире боли и страдания для нее не было места.
Первый же встреченный в лаборатории ученый оказался знакомым. Это был профессор Краснышев, вирусолог, с которым Староверову пришлось поработать вместе во время пандемии гриппа. Но сейчас Краснышев совсем не походил на того важного, медлительного человека, говорившего размеренно и четко, любившего утонченные формулы, умевшего подолгу раздумывать над каждым словом. Темная бородка, которой профессор очень гордился, была всклокочена, прическа растрепана, рукава халата залиты кислотой. Он не удивился, не обрадовался, встретив Староверова на пороге маленькой комнаты, сказал только: «А, и вы здесь!» — и потащил его за руку к столу, на котором стояли пробирки с культурами неизвестного вируса. Он припал воспаленными глазами к микроскопу, поправил стеклышко с нанесенным мазком, сказал:
— Взгляните сами. Ничего не вижу. Может быть, просто устали глаза?
Староверов взглянул в окуляры, привычно отсчитал кровяные тельца, они были деформированы, словно болезнетворные вирусы разъедали их изнутри и от этого тельца съеживались на глазах.
— Где электронный микроскоп? — спросил Староверов, выпрямляясь.
— Монтируют, — ответил Краснышев.
— Сколько же времени они будут его монтировать?
Главврач взглянул на Краснышева, но тот молчал. Ответил сам:
— Они работают вторые сутки без перерыва. Обещали к вечеру сделать все.