— Красы-ы-ынь кому на!
Выходят хозяйки с железными банками, стеклянными четвертями.
— Нацеди-ка, Ашот, пять фунтов.
«Мелкий частный торговец» останавливается и шевелит губами: переводит фунты в литры. Отцепляет от пояса мерку, отворачивает краник ранца, отмеривает покупательнице два литра керосину. Сунув деньги в кожаную сумку на поясе, вновь неторопливо движется вдоль улицы.
— Красы-ы-ынь кому на!
Товар Ашоту отпускают оптом «Братья Сошины. Бакалея» чуточку дешевле, чем в розницу. Девять детей у Ашота, жена и мать-старуха. Двенадцать ртов. Пять раз нужно наполнить и опорожнить тяжелую заплечную банку, измерить шагами десятки улиц, вверх-вниз, в гору-под гору, и тогда каждый рот накормить можно.
— Красы-ы-ынь кому на!
Отвергают «индейцы» классовое определение финотдела, считают Арама Саркисова пролетарием.
Данью облагаются все пришельцы мужского пола от восьми до четырнадцати лет. Дань взимается натурой: пирожками, колбасой, белым хлебом, бутербродами. Брать деньги считается неэтичным. Деньги нужны. Очень нужны. Почти все «индейцы» курят. И потом кино… Кино — это целая проблема. Бюджет детского дома очень тонкий — чуть натяни и порвется. Больше одного раза в месяц сводить ребят в кино нельзя. А ведь хочется! И потом — посмотрели первую серию «Знак Зеро», а остальные две? Или «Тарзан» — двенадцать серий! Потом «Сын Тарзана», «Дочь Тарзана». Но тут каждый полагается на свою ловкость, а данники облагаются только натурой.
… Солнце почти в зените. Ни ветерка, ни облачка. Жарко. Даже подгорненские куры укрылись в тень и трудно дышат, раскрыв клювы. Над Сипягиным прудом веселые крики мальчишек, девчоночий визг. У девчонок купальня на восточном низком берегу, в бухте Золотая лагуна. А у ребят берег крутой, обрывистый.
Лешка Пузан, сбросив на ходу трусики, разбежался и «рыбкой» нырнул с утеса Мрачный. Его и утесом-то назвать нельзя, этакая земляная загогулина врезалась в воду, но… Тогда и Горное озеро — не озеро, и бухта Золотая лагуна — не бухта, и сам Лешка — не Орлиный Глаз из племени команчей, рода Бизонов.
Орлиный Глаз вынырнул, жадно глотнул воздух и внимательно осмотрел берег и воду. Ничего подозрительного. Сейчас между команчами и ирокезами мир — коварного нападения можно не опасаться. На берегу все знакомые, в пруду все головы… постой, постой! Это чья там голова с беленьким мокрым чубиком? Так! Проверим.
Отчаянно, по-собачьи, болтая руками, Лешка подплывает поближе к берегу. Под обрывом боязливо переступает в воде тщедушный белоголовый мальчишка. Вода ему только до пупка доходит. Он приседает, окунается с головой и снова стоит нерешительно у берега, держась за корневище. Ну, ясное дело, Исусик — плавать только по-топориному умеет. И белый весь — городской. Окраинские пацаны все зажаренные на солнце.
Лешка останавливается в двух шагах от незнакомца:
— Ты чей?
Мальчишка косится на Лешку, презрительно выпячивает пухлую нижнюю губу:
— А тебе что?
Пузан подходит ближе, почти вплотную, и просовывает плечо между берегом и мальчишкой. Тот, округлив в испуге голубые глаза, опушенные бесцветными ресницами, отступает от берега. Отступает туда, где глубже, где ему уже по грудь. Лешка молча напирает всем корпусом. Мальчишка пятится все дальше. Плечи уже скрылись под водой. У него от страха прыгают губы. Теперь он сам спрашивает:
— Ты знаешь… Ты знаешь, кто я?
Лешка молчит. Мальчишка пытается спастись авторитетом родителей.
— Я — Сошин… Жорка Сошин… Бакалея…
— Вот так бы и давно, — улыбается Лешка. — Вот и познакомились. А я Орлиный Глаз.
— К… как? — заикается Жорка.
— Орлиный Глаз, племя команчей, род Бизонов.
— Ты… Ты оттуда?
Лешка кивает головой. Вопрос ему понятен. «Оттуда» значит из Северо-Американских прерий.
— Давай руку.
Жорка хватается за «якорь спасения», и оба они вылезают на берег посиневшие от воды, с пупырышками на теле. Садятся рядом на солнцепеке.
— Понимаешь, — доверительно сообщает новому знакомому Лешка, — у нас тут Сын Большого Вождя живет. — Лешка тычет пальцем в сторону дачи. Жорка смотрит в сумерки лесной чащи. В его воображении встает бронзоволицый юноша в головном уборе из орлиных перьев. В руках копье. За спиной лук. На поясе бахрома вражеских скальпов. На гибкий стан накинута пятнистая шкура ягуара.
Жорка шепчет:
— Сын Большого Вождя…
— Угу, — кивает головой Лешка. — Он, понимаешь, совсем еще крохотный. Ему сахар нужно, и еще печенье, и еще…
Но тут список необходимого обрывается. Просто Лешка не знает, что едят младенцы. Зато он вспоминает другое и бодро заканчивает:
— И еще погремушку.
А потом бронзовый индеец в синих трусах и новый данник в коричневых вельветовых брючках и белой батистовой безрукавке идут в город. Они выходят на главную улицу и скрываются за железной калиткой в кирпичном заборе. Они входят на широкий двор, мощенный каменными плитами, поднимаются на террасу и встречают полную красивую даму в широком белом платье.
— Мама, знакомься, пожалуйста, — кивает Жорка на своего спутника. — Это индеец. Его зовут Орлиный Глаз. Он близкий родственник Сына Большого Вождя.
Жоркина мама округляет глаза:
— Как это — индеец?
— Очень просто — из Северной Америки.
Женщина всплескивает руками:
— Скажите, пожалуйста, — из Америки! Вы говорите по-английски?
«Индеец» скрестил на бронзовой груди руки и выдавил:
— Не. Не умею.
Женщина внимательно оглядывает гостя. Эта революция смешала все понятия. В их дом пожаловал краснокожий из другой части света. Говорят, в Москве даже негры появились. Совершенно черные негры. Индейцы — это цветные. Их не принято приглашать в дом. Дама спрашивает:
— Простите, как вас зовут?
— Леш… Орлиный Глаз.
— Пойдемте на кухню, Орлиный Глаз.
Вечером Орлиный Глаз вышел за железную калитку с туго набитым животом. В руках у него был сверток для Сына Большого Вождя. Во всю «индейскую» рожицу расплылась улыбка довольства.
Тарзан
Вскоре после переезда на дачу Нюрка первый раз попала в кино. Прибежал вездесущий и всеведающий Алешка Пузан и закричал:
— Пацаны! Девчата! Айда домой! В киношку пойдем! Соломон ведет!
Для городской детворы сходить в кино просто: купил билет и иди. А для детдомовцев это — событие. Во-первых, не так просто выкроить необходимые средства из куцого бюджета. Во-вторых, хлопотно — ведь не поведешь ребят, а особенно девчонок в город в трусиках.
Когда дача опустела, Нюрке взгрустнулось. Вот ушли, а ее бросили, никому-то она не нужна. Даже чуть-чуь в глазах защипало. Но проснулся Женька, и плакать стало некогда: и пеленки сменить нужно, и накормить малыша.
Сын Большого Вождя опорожнил рожок с молоком и принялся агукать, пузыри ртом делать. Нюрка присела у его постельки и, подшибив рукой щеку, пригорюнилась.
Вихрем влетела Шурка-Звонок:
— Улепетывай, Рюма, быстро! В кино пойдешь!
Нюрку сладко кольнуло в сердце — вспомнили, не забыли. Стараясь не показать свою радость, кивнула на Женьку:
— Куда ж я от него, от ребенка-то?
— А я? А я на что? — затараторила Шурка. — Соломон сказал: беги, Звонок, и пусть Нюрка обязательно идет. Она, говорит, сроду в кине не была. Мы, говорит, тебе отдельно билет купим.
Нюрка поправила у малыша подушку, подвернула одеяльце, и не спеша поднялась — боялась, вот-вот скажет Звонок: «Это я пошутила. Никто тебя в кино не возьмет». Но Шурка торопила:
— Ты живей поворачивайся, а то от Клеопатры попадет. Тебе ж платье подбирать нужно.
У Клеопатры Христофоровны очередь: малышня одежду получает. В вестибюле второго этажа — мастерская по мелкому ремонту. Мальчишки утюги таскают. Утюгов пять, тяжелых, брызжущих искрами. Старшие девчонки гладят, остальные пришивают пуговки, петельки обметывают, штопают, зашивают прорехи. Старшие мальчишки отобрали один утюг и, уединившись в клубе, отглаживают складки на брюках.