Земля не может жить без любящего человека. И быть может, сейчас она больше нуждается в думающем охотнике и рыбаке, нежели в геологе или инженере. У каждого народа есть исконные промыслы, от которых сразу трудно отказаться. Да и стоит ли отказываться?
Шагая рядом с сыновьями, Демьян размышлял о земле и о подрастающем поколении всех сиров Реки. Что же ждет их в грядущем? Будут ли счастливы? Сохранят ли свою землю такой же чистой и прекрасной, какой она досталась нам от предков?..
Шел Демьян, присматривался к сыновьям, внимательно прислушивался к интонациям их голосов. Время от времени спрашивал, не холодно ли им, не мерзнут ли руки, не мерзнут ли ноги. Те отвечали отрицательно.
Возле отца мальчикам было тепло.
Перед мостиком через речушку Лархи старший Микуль вдруг замедлил шаг. И, полуобернувшись, как и отец, сдержанный и рассудительный, он показал рукой на занесенный снегом бор-островок справа, спросил:
— Почему оленей тут не привязали? Ягель есть и от поселка близки…
Демьян взглянул на него, на его выбившиеся из-под шапки буйные кудри. За эти кудри его еще с малолетства прозвали Волнистая Голова. Это второе имя старшего. Сейчас отец, как бы поправляя, прикоснулся к его шапке, смахнул снежинки с его плеча. Потом перевел взгляд на окутанный вечерними сумерками бор-островок, тихо ответил:
— Тут, конечно, можно было оленей привязать. Ничего в этом плохого нет. Но наши люди как-то не привыкли попусту беспокоить такие места…
— А что там случилось? — спросил младший Юванко, подступая к отцу. — Расскажи нам.
Впереди, за сосняком, замигали огни окраинных домиков селения. Послышался стук дизеля на электростанции и лай собак.
Демьян поправил капюшон малицы, смущенно кашлянул: размышлял, говорить иль не говорить. Наконец решился, повернул голову в сторону бора-островка и, помедлив, сказал:
— Там… в самеринское время… отец почтового человека, Безногого Галактиона, с жизнью расстался.
Замолк Демьян.
Молчали сыновья.
Молча сгущалась ночная тьма.
19
— Где твое золото?! — свистящим полушепотом просипел Кровавый Глаз. — Где золото?! Где деньги?! Отвечай!
Нерм-ики молчал третьи сутки. Склонив набок седую голову, прикрыв усталые глаза, он неподвижно стоял перед Кровавым Глазом, которого будто не видел и не слышал. Он, отец почтового человека Курпелак Галактиона, не был ни шаманом, ни князем, ни старшиной, ни кулаком. Не воевал на стороне белых в гражданскую войну, не ходил у них проводником и не готовил для них оленьи упряжки, никогда не выступал против Советской власти ни словом, ни делом. Это всем известно доподлинно. И Кровавому Глазу — в том числе. Но в начале века его ветвь сира Сардаковых считалась самой богатой по всей Реке — в стаде в верховье Ягурьяха паслось более четырехсот оленей, выезжали торговать в обские города Сургут, Березов, Обдорск. И жену своему единственному сыну — статную грудастую молодайку — он сосватал у обских остяков. Так потом за невесткой и закрепилось имя Аснэ — «Оби Женщина». После гражданской войны стадо пошло на убыль — часть оленей погибли от болезней, часть передали колхозу. Последние же олени кончились в годы Отечественной войны — семья большая, ртов много — подрастали внуки, нуждались в помощи дочери. Выжить нужно. Выжили. Война недавно кончилась. Время строгое. В разгар сезона охотникам запрещалось выезжать со своих угодий, дабы не терять драгоценные промысловые дни. Нерм-ики, Степан-старик, по возрасту был в колхозе каюром. Доставлял охотникам продукты, а вывозил добытую ими пушнину. Трое суток назад он приехал с верховья реки Ампуты, где на Межземельной гриве[106] охотились люди хантыйского сира Казамкиных и ненецких сиров Иуси и Айваседа. Это были самые дальние угодья колхоза — в нескольких днях езды от поселка. И охотники там остались без пищи, кончились припасы, а выехать нельзя — не поступила такая команда. Продовольствие же должен доставить Им каюр Нерм-ики. Зная об этом, он спешил в обратную дорогу. Очень спешил. Но в поселке его задержал Кровавый Глаз — и рухнули его надежды на скорое возвращение на Межземельную гриву. Кровавый Глаз требовал золото. Якобы его богатые предки накопили много золота, которое затем по наследству досталось ему. И он-де, Степан-старик Сардаков, запрятал это золото, чтобы оно не досталось Советской власти. В первый же день старик терпеливо попытался объяснить, что верно — некогда его сир был богатым, много оленей имели, в обские города ездили на ярмарки. Но единственное богатство — олени, которых теперь нет. А золота вообще не было. Не интересовались золотом. К чему оно в тайге? К какому месту его приложить?! А то, что без надобности, не держали. Никакого смысла держать ненужную вещь. Украшения? Может, у женщин и были какие-нибудь безделушки, но теперь ничего нет. Все, видно, уплыло в тяжкие годы жизни. Никак ведь три войны пережили. Дары богам? Так это у богов надо спрашивать. Человек за бога не ответчик…
Но тот твердил одно — золото! Ничего больше не хотел знать и слышать. И старик потемнел лицом и замолчал — оледенел вдруг. Он слишком хорошо знал хватку Кровавого Глаза. Хватка у того — мертвая. Недаром окрестили его и Нижним духом, Черной главой Подземного царства, потустороннего мира, куда уводит он людей, души которых достаются ему.
— Где золото?! — крикнул он снова, сверкнув кровавым глазом.
Словно оборотень, он был многоликим. То оборачивался Нечистым духом и вкрадчивым голоском расставлял сети, куда загонял свою жертву. То, превратившись в Кровавый Глаз, черными молниями прожигал все живое. То, осатанев, выхватывал маленькое ружье — револьвер или пистолет. Рукояткой проламывал головы, простреливал потолки, простреливал ледяные окна избушек, простреливал груди. Все это он делал маленьким ружьем. И поэтому к его имени прибавилось устрашающее «С Маленьким Ружьем», ибо от маленького ружья деваться было некуда — все решалось в одно мгновение.
— Золото!!! — прорычал С Маленьким Ружьем и выложил на стол револьвер.
Нерм-ики равнодушно смотрел перед собой. Его обветренное лицо осталось неподвижным.
— Не отдашь — весь твой род изведу! — Стук рукояткой револьвера по столешнице. — С корнем вырву! Выр-рву!..
Старик молчал.
— У-у-у, идол остяцкий! — Дуло револьвера ткнулось в грудь старика. — Давай золото!.. Не то пристрелю, как собаку!
Старик даже не пошевелился. И тогда Кровавоглазый, обернувшись Нижним духом, почти шепотом прошипел:
— Начну с твоих дочерей…
Он ухмыльнулся, словно уже одержал верх, остановил кровавые глаза на неподвижном лице старика, до которого, видно, еще не вполне дошел смысл его слов, весело добавил:
— С до-че-рей… Что тебе дороже — золото или дочери, а?! Начну ведь… Это, пожалуй, будет приятнее, чем с тобой, старый хрен, разговаривать и попусту время убивать! Ха-ха-ха! — деревянно хохотнул. — Пожалуй, с младшей начну. С красавицы Федоски…
Нерм-ики вздрогнул, приподнял голову. Мучительная тоска его глаз ударилась о стену. Впереди — стена. Слева — стена. Справа — стена. Сзади — окно. И он почувствовал, как через это окно тяжелый квадрат черной ночи стал давить ему на затылок.
Его детей уже допрашивали. Что они могут сказать о золоте, о котором и слыхом не слыхали?!
— После и старшую придется — ху-ху-ху! — С Маленьким Ружьем, заложив руки за спину, самодовольно расхаживал вокруг старика. — Вон какая кобылка — лес можно возить! Ху-хух!.. Потом до твоего одноногого щенка доберусь. Быстро выправлю ему крючок — в пляс пустится. Весь остаток жизни благодарить станет, лучшего лекаря не найдет!..
Старик поймал кровавый глаз Нижнего духа и тяжело, взвешивая каждое слово, сказал:
— Они… ничего… не знают…
— Где зо-ло-то?! Зо-ло-то!
Старик медленно поднял правую руку, узловатыми пальцами прикоснулся к седой голове, выдохнул:
— Золото — вот…
— Отдай золото. Не то твое отродье возьму!
106
Богатые лесотундровые угодья на водоразделе между хантыйскими и ненецкими землями.