— А ведь мерзнут дети!..
Тут все посмотрели на моих Егорку и Валентину, путавшихся у меня под ногами. Старшую Лидию уже забрали в интернат. Все замолчали, прислушиваясь к плачу малышки за дырявой покрышкой. Наконец Лекарь поймал глазом председателя Кузнецова, сухо спросил:
— Что, нет шкур на покрышки?!.
Председатель весь съежился, стал меньше ростом, невнятно пробормотал:
— Да-аа… ннет…
— Так есть или нет?! — резко спросил Лекарь.
— Есть, но недостаточно…
— Хоть отремонтировать-то можно было?
— Можно, да не просили…
— Верно, не просили, — подтвердил я.
— Почему? — спросила женщина.
— Да… в колхозе все равно мало что выпросишь!..
— А сукна нет? — спросил Лекарь.
— Есть, сделам! — бодро откликнулся председатель.
В те годы уже стали применять двойные покрышки для зимнего чума. Обычно нижняя шьется из толстого шинельного сукна, а верхняя из брезента.
В чуме тоже вышла неувязка. Как водится, с холода все потянулись к печурке. А она также насквозь просвечивает, как и чумовые покрышки. Бока давно выгорели, а верх мы прикрывали кусками жести. Когда все немного отогрелись, Лекарь спокойным и ровным голосом спросил председателя:
— Кузнецов, у тебя и листика железа нет?
Председатель смешался, пригнул голову, закряхтел, стал покашливать, как бы прочищая горло. Не дождавшись ответа, Лекарь поставил ему второй вопрос:
— У тебя дома сколько печей?
— У меня… как у всех… — запнувшись, ответил председатель.
В те годы все зажиточные русские в поселке ставили по две печи: большую кирпичную и рядом с ней малую железную. В сильные холода топили и ту и другую печь. В ту пору зимы, не то, что сейчас, были особенно суровыми.
— Так отдай свою буржуйку Осипу Александровичу! — сказал Лекарь.
— Хорошо, сделам! — почти обрадованно согласился председатель колхоза Кузнецов.
На печке уже начал закипать чайник для гостей. Тут Лекарь обратил внимание на котел, стоявший позади печки на тонких жердинах-настилах. Он взял поварешку, прислоненную к котловой дужке, и зачерпнул со дна ухи. Попалось несколько окуньков и ершей.
— Это ваш обед? — поинтересовался он.
Я молча кивнул.
— Неудивительно, Кузнецов, если у вас через год разбегутся последние олени… — заметил Лекарь.
— Зато у них хлеб есть! — на этот раз быстро нашелся глава колхоза.
— Да, мука есть, хлеб есть, — подтвердил я. — Терпим пока…
— Сколько можно терпеть?..
Наступила пауза. Когда молчание стало тягостным, председатель Кузнецов, поерзав, сказал ни к кому не обращаясь:
— Это была наша лучшая бригада. Всегда сохраняли основное поголовье. Без больших потерь обходилось до этой осени…
— Однако, не лучшим образом заботились о них… — сказал Лекарь.
— Теперь позаботимся, сделам! — приободрился председатель. — Если вы нам поможете!..
К чести председателя Кузнецова, он сдержал свои слова.
Через неделю прислал нам новую печку, а немного позже обновили покрышки чумов не столько нам, но и другим бригадам. Выдали шкуры на одежду и лапы на обувь. Разрешили раз в год на семью брать одного оленя на мясо. По тогдашним временам это совсем неплохо для пастуха, который совсем ничего не имел. При стаде, а ходи голодный.
Опять все замолчали. Лекарь медленным взором обводил чум: я почувствовал на себе его внимательные глаза, потом они прошли по Егорке и Валентине, примостившихся у моих колен с двух сторон, по засыпающей младшей дочурке, укутанной в меховые одеяльца и платки, по моей супруге, качающей люльку малышки, и остановились на моей седой маме, сидевшей возле дверей с шитьем в руках. Гости невольно повели головами слева направо, проследив за его взглядом. Он еще немного постоял молча, нагнув голову. Потом выпрямился и глухо сказал:
— Поехали.
— А чай? — спросила Моя. — Чайник уже кипит!..
— Чай попьем в пути, у Казамкиных.
Комиссия дружно вышла из дома, и все поспешили к своим упряжкам, где каюры уже развязывали вожжи-поводки. Тронулись нарты. Но Лекарь придержал своего каюра и, перебирая вещи на сиденье, негромко и как-то неопределенно спросил меня:
— Ну, что, Осип?..
Я чуть заметно кивнул вверх:
— На своего Небесного Отца надеюсь…
Он почти невидимо усмехнулся и, между тем, достал небольшой рюкзачок и подал мне: вот, мол, гостинцы твоим детям. Мешок показался мне очень добротным, из плотной крепкой ткани, с мягкими широкими лямками, и поэтому я хотел выложить содержимое и вернуть его хозяину. Но он остановил меня: мол, мешок для тебя, оставь. Он оказался очень прочным. Мы ему потом имя дали: «Лекаря мешок», «Лекаря подарок». Я протаскал его за спиной все мои пастушеские годы. И сейчас, правда, уже подлатанный, годится для выезда на охоту и рыбалку.
На прощание он пожал мне руку, улыбнулся и крепким голосом сказал:
— Ну, живи, Осип, работай спокойно… Даст Бог, еще свидимся когда…
Уехала комиссия.
И уехал мой Лекарь.
Что дальше было? Под суд меня не отдали. Половину потерянных оленей списали, а за другую половину сделали нам денежный начет. Ну, это не тюрьма, жить можно. Все это было впервые. После уже никого за потерю оленей не судили, только вынуждали возмещать ущерб из собственных средств. Словом, с тех пор, с легкой руки моего Лекаря, полегчала наша жизнь…
Да, и среди русских встречаются достойные…
Но второй такой мне больше не попадался.
С той зимы прошло много лет. Русский Лекарь после этого к нам не приезжал. Не знаю, жив ли он, здоров ли? Не знаю, на каких землях сейчас живет, чем занимается!.. Но во мне и в наших землях он оставил о себе добрую память!..
Сам Иосиф Александрович Сардаков ненадолго пережил своих детей и свои погубленные пастбища и земли. «Не дай Бог никому пережить своих детей», — вздыхал он с влагой в глазах. Вскоре после кончины старшей дочери Лидии он оставил этот мир. В поселке Варьеган по пьяному делу он выпал с рыбоприемного плашкоута и утонул. Земные дни прожиты, детей не стало. Зачем ему Солнце, Луна, Жизнь и Земля? Вспомнив слова Русского Лекаря, возможно, он осознанно и добровольно ушел в Нижний Мир — пусть его землей довольствуются пришлые «хозяева».
11 января 1993 года
Москва
Осень в твоем городе
Ты помнишь ли ту Осень?
Я приехал к Тебе.
Падал снег. Снег падал огромными хлопьями, закрывавшими все небо.
Помнишь ли тот Снег?
И мы пошли на реку.
У реки, где с моря налетал резкий ветер, хлопья снега взрывались и бешено неслись неведомо куда.
На реке стояли на якорях корабли с торчащими стволами пушек. Над ними низкое тяжелое небо, а под ними свинцово-ледяная вода. И корабли тоже отливали свинцом.
Был праздник.
И на кораблях была праздничная суета. Люди в черном сновали туда-сюда. Мы тогда гордились этими кораблями. Во какие мы сильные! Во какие мы могучие! Во какие мы великие!.. В то время я еще не понимал, что любой такой корабль — это смерть. Смерть всем нам или нам же подобным на других континентах.
Мы шли в снегу. Шли под ударами ветра в спину. Я шел со стороны реки, как бы прикрывая Тебя от ледяного холода воды. Мы шли. Я молчал. Я молча слушал Тебя. Слушал твой удивительный голос. Ты говорила. Ты рассказывала мне о своем городе. Ты говорила с любовью. С любовью к своему городу, где на каждом шагу какая-нибудь достопримечательность. Я слушал ревниво. Я ревновал Тебя к твоему городу. Слушал твой изумительный голос. Изумителен был тембр, чистый и нежный. Я слушал как сказку, как песню, как симфонию. Я улавливал и вздохи ласкового моря, и шелест осиновых листьев в прибрежном лесу, и серебряный звон таежного родника. Твой голос завораживал меня, усыплял меня, волшебно переносил меня в совершенно другой мир, в другое измерение. Кажется, помню все, что Ты мне говорила. Но неожиданно и ненадолго куда-то исчезал. Вернее всего, попадал в неземное пространство.