На другое утро он говорит мне:
— Осип, хочу пастбище осмотреть.
— Смотри, — говорю. — Все вокруг — это пастбище!
— Нет, — говорит. — Мне все своими глазами надо увидеть!
— Что смотреть: бор видел, болото видел?
— Видел.
— Везде одинаково: боры, болота, реки да озера.
— Мне надо пройти по ним своими ногами!
— Зачем это тебе?
— Понимаешь, Осип: я хочу узнать вашу землю…
Разговор происходил возле дымокура. Как водится, мы смотрели на пришедших с пастбища теней. Я повернулся к моим пастухам, спрашиваю, по-своему, что с ним делать? Можно ли взять на обход? Выдержит ли? Но люди мои засомневались. Мол, где-нибудь «ляжет» — и потом плетись домой, тащи его на себе. А если далеко от дома ослабнет? Мол, комары да мошкара его заедят. Разве городской выдержит такое?! Мол, с ним только намучаешься — и дело не сделаешь, пастбища не обойдешь. Зачем попусту на него время терять? Словом, все высказались против, не связывайся с ним. Поживет здесь день-другой и сам начнет в город проситься. Никто из приезжих тут долго не выдерживает. Особенно в комариную пору и в жару.
Выслушал я своих пастухов и говорю ему:
— Комаров много, Молодой Человек!
— Не съедят, поди, — отвечает он.
— Болота топкие!
— Не утону, поди.
— Тропы долгие и тяжкие!
— Но вы же ходите по ним.
— И все пешком и пешком!
— Я солдат! — говорит.
— Ну и что?
— Я солдатом был, — говорит. — Сколько оттопал — не счесть!..
— Терпишь, значит?
— Терплю!
— Много дней терпишь?
— Сколько нужно будет.
Я помолчал немного. Думаю, если ему так хочется — пусть попробует. Коль ляжет — так уж как-нибудь дотащу до дома. Сказал ему:
— Ладно, ноги твои: хочешь — пойдем.
— Конечно, пойдем! — бодро согласился он.
Перед уходом я отдал ему летние нырики[24] и попросил снять сапоги. Переобулся. В сапогах по нашим болотам далеко не уйдешь.
Собрались, последний чай попили. Надел он на себя свой рюкзак — и мы пустились в путь. Объяснил ему, как и куда будем идти. Сначала по сосновым борам пойдем вдоль Агана вниз, потом по боку одного из его притоков повернем на север, поднимемся до самого верха реки. Оттуда, по верховьям больших и малых притоков Агана, двинемся на восток. Там будем брать все правее и правее, в сторону полуденного солнца. И, возможно, выйдем к Агану недалеко от его истока и совсем с противоположной стороны вернемся домой. Сделаем большой круг, в центре которого пасется наше стадо.
Спутник мой кивнул: мол, все понял.
Я двинулся скорым шагом далеко идущего человека. По твердой земле соснового бора мой напарник шел ходко, шел хорошо. Это немного успокоило меня. Подумал: «Похоже, парень, и вправду день-другой выдержит!» Пускаясь в дорогу, так прикинул: как только мой Лекарь начнет сдавать, назад повернем, домой поплетемся. Как-нибудь, с большими перекурами да привалами, авось, дотянет до дома. Такое у меня было на уме, когда вопреки словам моих пастухов я решил его взять с собой.
Идем по бору. Он чуть позади меня на шаг иль полшага отстает. Идем — то Молчим, то двумя-тремя словами перекидываемся. При ходьбе быстрой обстоятельный разговор не вяжется.
Идем, изредка на перекуры останавливаемся. Мы бы вообще не останавливались, если бы я ему строго-настрого не запретил курить на ходу. Стояла непомерная сушь, все боры давно пересохли. И от одной маленькой искорки ягель мог порохом вспыхнуть. Он со мной согласился без лишних слов. Вначале я одним уголком глаза все следил, чтобы он окурки тушил по-летнему — закапывал в песок. Это самый надежный способ тушения. Поэтому место для перекура выбирал ему возле песчаных выбоин на тропе или на зимнике. Впрочем, он тоже прекрасно понимал, что если спалим пастбища — кончим оленей. Если кончим оленей — то лишимся жизни.
Для меня же нет проблем с огнем. На ходу достаю табакерку, на ходу курю — табак за губу кладу. С улыбкой предложил ему:
— Попробуй мой табачок, Молодой Человек!
— Не привык к такому способу курения! — тоже с улыбкой ответил он.
— Вот поживешь с нами, попасешь оленей — и научишься по-нашему курить!
— Научусь — так хоть на спичках сэкономлю! — смеется он.
— Главное, без огня начнешь обходиться.
— Да, ваши ягельники и боры от огня сберегу!
Покуривая папиросу, он расспрашивал, как мы пасем стадо в летнюю пору. Я коротко рассказал ему. Сразу после весеннего отела, в начале лета, когда появляются комары, мы переходим на круглосуточное дежурство. Пасем попарно.
Два пастуха дежурят день и ночь, потом заступают на смену следующие двое. Так и ходим за стадом всю ночь. Утром пригоняем оленей домой, где они у дымокура лежат до тех пор, пока не проголодаются. Встали олени, пошли на пастбище — пастухи за ними. Там живем почти до конца лета. Примерно в конце июля, когда ночи становятся совсем темными и оленей уже трудно различать от деревьев-трав, отпускаем их на вольный выпас. За лето они приучаются к дымокуру. И по утрам, избавляясь от паутов и назойливой мошкары, так называемой «комариной рысцой» прибегают домой к спасительному дыму. А если не являются к дымокуру, то приходится разыскивать их на пастбище.
Как раз это время выпаса сейчас наступило.
Что в эту пору делают пастухи? Да дел всегда невпроворот! Через каждую неделю-другую делаем дальние обходы пастбищ. Смотрим, не отбились ли за его пределы большие группы оленей. Если есть таковые, заворачиваем обратно, пригоняем домой. И второе важное дело — ремонтируем старые и мастерим новые нарты, готовимся к осени и зиме. Пастух без нарты — это как охотник без ружья. А за год столько ездовых и грузовых нарт изнашивается и ломается, что к концу лета не знаешь, с чего начать. Тут за полтора-два подснежных месяца каждый пастух должен поставить на ноги — точнее, на копылья — весь свой аргиш. Иначе по первоснежью вместе с семьей останешься на первом же брошенном становье. Поэтому все свободные дни либо латаешь упряжь, либо по берегам речек выискиваешь кремневые лесины на полозья. За два-три каслания по весеннему насту нартовые полозья начисто «сгорают». Вот и ходишь, в поисках дерева покрепче, если весной какие-нибудь нашлепки не успел приспособить на полозья.
Выкурил он папиросу, схоронил окурок в песок — и мы двинулись дальше.
— По чьей земле, Осип, идем? — спрашивает.
— По земле рода Казамкиных, — отвечаю.
— Они не против колхозного стада?
— Кто их станет спрашивать?
— Да, пожалуй…
— Все здесь принадлежит колхозу. Так считается.
Помолчал мой спутник, потом спросил:
— А твоя земля где, Осип?
— Моя земля тоже теперь стала колхозной.
— Далеко она отсюда?
— Река Ягурьях была землей рода Сардаковых[25], — сказал я.
— Это вниз по Агану?
— Да, правый приток. Сразу за поселком, за Варьеганом, где контора нашего колхоза.
Оба замолкаем. Идем дальше.
Сосновый бор.
Горячее солнце.
Жужжанье паутов.
Писк комаров.
Оленьи тропы, оленьи следы.
Полуденный чай не стали варить. Из дома вышли поздно, почти к середине дня. Решил, что напарник мой выдержит без еды до вечера. Лишняя остановка — лишняя трата времени. Подумал, если он хорошо пойдет, может быть, удастся обойти большую часть пастбищ. Коль уж приспичит, очень захочет есть — так напомнит про обед, не маленький. Но все идет, молчит про еду — значит, еще терпит.
Миновали бор Узорчатого Яра, на котором расположены зимние и летние селения основной ветви рода Казамкиных. У главы рода много имен, рассказывал я своему спутнику. Ханты зовут его и Чач-ики, и Данива-ики, и Коски Отец — это по имени старшего сына. Русские кличут его дедом Василием, это его русское имя. Белая голова, белая борода. Сколько ему лет — он, пожалуй, и сам не знает. В Летнем Селении[26] он, бывало, с трубкой в зубах усядется на крутояре возле дома и подолгу смотрит на медленные воды Агана. Возможно, Старший Казамкин вспоминал рассказы о том времени, когда его предки пришли сюда, в верховье Агана с далекого Казыма, правого притока Нижней Оби. Пришли и обосновались тут в пустынном в ту пору верховье реки. Ведь на среднем и нижнем течении тогда уже жили другие роды. Если спускаться вниз, то после Казамкиных пойдут Сардаковы, Айпины, Лейковы, Тылчины, снова Айпины, Тырлины, Покачевы, Епаркины, вторые Тырлины, снова Покачевы, потом Лисмановы — а там и устье Агана.
24
Нырики — мягкая кожаная обувь из ровдуги, мокасины.
25
Там к 80-м годам геологи построят крупный поселок Новоаганск.
26
Селение будет жить до тех пор, пока на юге, за черным урманом не откроют знаменитый нефтяной Самотлор и не встанет город Нижневартовск, откуда вытянутся сюда его бетонные щупальца дорог и стальных нефтепроводов.