Малыш на работе каждый день перевыполнял норму и в минуты откровенности мечтательно рассказывал Нюрке о преимуществе скрипки над кларнетом. Может быть, он делал это на зло?
В Москве Нюрка и Маша заходили в магазин.
— Покажите нам креп-де-шиновое, — приказывала Маша.
— К вашим услугам, — присвистывая от усердия, отвечал частник.
На прилавок бесшумно ложились хвостастые легкие платья.
— Терракот… Хороший тон… последняя мода-с.
Маша наваливалась на прилавок, сравнивая тон платьев. Нюрка, прижимая чемодан к прилавку, незаметно открывала его.
— Вот это покажите, — указывала Маша стэком на самые верхние полки.
— Извольте-с.
Продавец услужливо лез по лестнице вверх. В это время Нюрка неслышно тянула в чемодан платье за платьем. А когда продавец слезал, в магазине не было ни покупательниц, ни платьев на прилавке.
На Лесной Нюра и Маша заходили к «купчихе».
Их встречал бородатый мужчина в фартуке и сапогах, служивший дворником при доме, и его мать, костлявая старуха.
— Пожалте, барышни, — кланяясь, приглашал «дворник», — для вас в лепешку рад. Мать, ставь самовар.
В шалмане кроме Шигаревой и Огневой бывали и другие воры.
Маша стучит стэком по столу:
— Здорово, ребята.
Воры ласково улыбаются:
— Здравствуйте, красавицы. Ну, как в вашей коммуне?
— Чай с сахаром пьем, — шутливо отвечает Маша.
— Житуха! Устроились в коммуне, а сами все попрежнему. Поди-ка излови вас…
— Принимай, купчиха, — говорит Огнева, кидая бабке чемодан с шелковыми новенькими платьями, карманными часами, кружевами.
Торопливо называет цену.
Бабка лезет за пазуху, пугаясь, как бы не передумали.
— Дешево отдаете, девки, — возмущались жулики.
— Скорей, скорей, мать, — понукал дворник, недовольно поглядывая на жуликов.
Поздно возвращались в коммуну загулявшие подруги. «Прокат» мчал их третьей скоростью, огни автомобиля стлали по кривой каменистой дороге лимонный веер света. Маша целовала Огневу, угощала шофера водкой, горланила песни. Не доезжая Болшева, останавливали машину, вылезали, щедро. расплачивались с шофером. И опять идет день за днем. Скоро ли в город?
— Пойдем в парк, — зовет Маша Огневу после работы.
Но Огнева не хочет итти. У нее болит голова. Впрочем, в действительности причина ее дурного настроения иная: в Москве она заходила в Проточный. Там, где прежде был шалман, цветет в распахнутых и промытых окнах чужая, неизвестная жизнь. Почти все знакомые воры в тюрьмах или в ссылке, или здесь, в коммуне. «Куда бы я теперь пошла с тобой, Валька», со слезами думает Огнева. Ей кажется, что Валька жива, здесь, с нею.
— Ну и чорт с тобой, — ругается Маша. — Не хочешь, пойду одна.
Огнева с минуту непонимающе смотрит на нее.
В парке весело — много молодежи, играет баянист. Маша в темно-малиновом платье, в соломенной шляпе. Она понимает, что все эти коммунские кузнецы, столяры, башмачники восхищены ею, дорогим ее платьем, стоит пожелать — любой из них с радостью сменит свои рубанки на нее, Машу, на хмельную, разудалую. Пальцы баяниста бегают по клавишам:
Высокий, широкоплечий парень кружит деревенскую девушку. Ее платье то поднимается зонтом, то плавно ложится. Девушка прижимается к парню, не спускает глаз с его огрубелого лица.
— Ха-ха! Влюбились друг в друга, — громко и презрительно крикнула Маша.
Девушка испуганно отшатнулась от кавалера. Маша усмехнулась:
— Гуляете? — и подмигнула парню. — Пойдем.
Парень поежился, улыбнулся, посмотрел виновато на костинскую девушку и покорно пошел за Машей.
В конце липовой аллеи на скамейке сидел Эмиль Каминский. Он пришел в коммуну с той партией, в которой был Малыш.
Как и Малыш, он с трудом представлял себе, что мог когда-то жить иначе…
Маша остановилась возле него:
— Привет комму некому интеллигенту…
Каминский посмотрел куда-то мимо нее, на молодую березовую поросль.
— Чего привязалась к человеку? Пойдем, — торопил обеспокоенно парень, отнятый Машей у деревенской девушки.
— Не твое дело, — огрызнулась Маша и села рядом с Каминским так близко, что почувствовала теплоту его тела.
— Можно, интеллигентик?
Каминский слегка отодвинулся и обратился к парню:
— Как, Вася, с заготовками?
— Наладилось, — смущенно, боясь взглянуть на Машу, ответил тот и ковырнул песок носком ботинка.
— Мужские шьешь?
— Мужские и дамские. А ты как? — Василий заметно оживился.
Он и Каминский приехали в одно время.
— Да так же. Работу хвалят, — Каминский зевнул. — Спать, что ли, итти?
Маша обозлилась: «Дьявол, нарочно. Будто не женщина с ним, а пень».
В общежитии Маша ни с кем в тот вечер не разговаривала, даже с Огневой. Ложась спать, так рванула свое темно-малиновое платье, что оно с треском распоролось по шву. Давно, с самого начала, подмечала она, что ребята как бы избегают ее. Тогда она думала, что, быть может, воспитатели запретили им бывать с ней. Но чего же было бояться сегодня Каминскому? Ведь Сергей Петрович не видел. Они не боятся, а просто зазнались, не хотят с нею водиться.
«Ну, погодите же, — думала Маша. — Выкину номер. Покажу вам коммуну. Будете знать».
Утром она дождалась, пока болшевцы уйдут на работу, и пошла в трикотажную — позже всех.
Гнам — спец-трикотажник, гладко выбритый и наутюженный, — важно ходил по вновь организованной мастерской. Он услышал в машине фальшивый, хрипящий звук… «Нитку рвет», определил Гнам опытным ухом.
Он повернулся, чтобы посмотреть, где именно неисправность, и смущенно протянул:
— О-о-о!
Перед ним, помахивая стэком, стояла Маша в бюстгальтере, шелковых чулках и трусах. Гнам развел руками, возмущение распирало его:
— Голая женщина на фабрике… Какой стыд!
— Давай, немец, работу, — издеваясь, властно приказала Маша.
Ее голубые глаза смотрели уверенно и вызывающе.
— В Германии много женщин, — визгливо закричал Гнам, — всяких женщин. Такая женщина не может работать.
Гнам бегом пустился по мастерской.
Маша погуляла между машинами, презрительно поморща нос перед хихикающими вольнонаемными трикотажницами, а вышла на улицу.
Сергей Петрович осматривал с прорабом место предполагаемой стройки дома. Мишаха Грызлов складывал тяжелый бут в штабеля. К полудню у него всегда лежала в кармане заработанная трешка, а у мерина была добрая порция овса. Он прислушивался к разговору прораба с Сергеем Петровичем.
— Условия строительства очень тяжелы, — говорил прораб.
— И все-таки мы должны уложиться в лимиты, — возразил Сергей Петрович.
— Доставка песка с Подлипского карьера обойдется в тридцать тысяч.
— Надо поискать здесь.
— За рекой много песку, но как его доставить? Может, лодку приспособить? — неуверенно предложил прораб, сам понимая, что это не выход.
«Ишь, песку нет», подумал Мишаха.
Маша зашла в обувную. Она представляла себе, как ребята, увидев ее почти голую, бросят работу, столпятся, выражая восторг и изумление. Помахивая стэком, с горделивой усмешкой она будет цедить насмешливые слова.
— Ты что? Платье потеряла или рехнулась? — сказал Гуляев.
Никто и не подумал бросать работы. Кто-то насмешливо фыркнул:
— Заголилась, дура…
Она подошла к Малышу:
— Спляшем… Я не хуже твоей Нюрки танцую.
— Отойди, не мешай, — коротко сказал Малыш.
— Иди отсюда. Иди — люди работают, — предложил Гуляев.
Маша потерянно улыбалась. Гнам убежал, а здесь никто даже не смутился, никто не подошел к ней.
Она вышла из обувной. «Лучше бы смеялись… Да ну их, все здесь лягавые», думала она вяло.
— Маша!.. — крикнул Сергей Петрович, увидев Шигареву, — простудишься. Что ты, маленькая? Няньку тебе надо? Видишь, ветер какой.
— Тьфу, — плюнул Мишаха, — бесстыдница!.. Что делает! Совести нет.