Одним из важных последствий для народов Сибири их вхождения в состав России было прекращение межродовых и межплеменных усобиц, которые вели к взаимному истреблению. Это привело к ускорению процессов формирования крупных народностей из разрозненных племён и этнических групп. На современной этнической карте Сибири мы не встретим названий многих племён XVII века. Это отнюдь не значит, что они были истреблены или вымерли. Они вошли в состав более крупных народностей или слились с русским населением.
Таким образом, присоединение Сибири к России имело огромное историческое значение не только для русского народа, но и для народов Сибири. Включение их в состав государства с более развитым общественно-экономическим строем и более высокой культурой создало условия для резкого ускорения их хозяйственного, социального и культурного развития. После Великой Октябрьской социалистической революции отношения между всеми народами России приобрели новый характер, в условиях полного отсутствия национального и социального гнёта значительно окрепла и принесла свои плоды дружба народов Сибири и русского народа, основы которой были заложены в первое столетие их совместной жизни.
В. ШУЛЬГИН
Н. Коняев
ЛЕГЕНДА О ЕРМАКЕ[1]
![Встречь солнцу. Век XVI—XVII (сборник) Konjaev.png](https://litlife.club/books/314359/read/images/Konjaev.png)
![Встречь солнцу. Век XVI—XVII (сборник) s24.png](https://litlife.club/books/314359/read/images/s24.png)
ПЕСНЯ
Вначале прошёл слух... Пробравшись сквозь лесные чащобы, смутно и невнятно растёкся он по камским посёлкам — кизилбашских[2] послов пограбили Ермачка именем...».
Кажется, и Стефан Голыш[3] слышал тогда об этом, да позабыл — мало ли слухов ходит по Руси? Позабыл, а снова вспомнил, когда уже наяву, совсем рядом, прозвучало Ермаково имя.
И сейчас, четыре года спустя, помнил Голыш этот день, словно не четыре года прошло, а четыре дня...
По указу настоятеля ездил тогда Стефан в Пыскорский монастырь[4], чтобы отобрать способных учеников для сольвычегодского храма... Поехал без охоты: трудно сыскать людей, способных не только к звонкоголосому пению, но и к постижению музыкальной премудрости — сами такие люди находятся. Но так думал Стефан, отправляясь в путь, а достигнув Камы, только дивился прозорливости настоятеля — из этой поездки и привёз Голыш лучшего, может быть, своего ученика Ивана Лукошко.
Стефан вздохнул и покосился на октоих[5], что лежал на столе перед ним. Самовольно вписал сюда Лукошко чудные напевы служб, словно бы и слышанные уже им, Стефаном, во снах, а тут наяву явившиеся...
Тогда же, июня в двадцать восьмой день, на память святых чудотворцев Кира и Иоанна, не знал ещё наверняка Стефан, что выйдет из монашка, сидевшего рядом с ним на камском берегу. В тот день с утра звучал в ушах Стефана напев, но сразу же ускользал, едва пытался Голыш запомнить его. А монашек вёл себя беспокойно, предчувствуя дальний путь. Поминутно вскакивал и вглядывался в даль реки, умильно помаргивая короткими ресничками — мешал Стефану вслушиваться в то возникающий, то исчезающий бесследно, робкий и стыдливый напев...
И, продолжая вслушиваться в себя, думал Стефан, что, пожалуй, и зря он польстился на звонкий голос отрока: суетлив он, а служение музыке требует покоя, и ещё: краешком сознания, не отвлекаясь от вслушивания, думал Голыш и о тем, отчего не отправляют ладью, на которой наладились уехать в Сольвычегодск и они с монашком. Загруженная ещё с вечера, стояла ладья у причала, но управляющий, что поминутно выбегал из дома посмотреть на реку, кажется, и позабыл о судне. А погода-то портилась. На небо натянуло тучи. Подул ветер, глухо и страшно зашумел в лесу, обступившем городок. Дождевыми сумерками затянуло хмурую даль Камы...
Стефан завернулся в накидку и задремал, продолжая вслушиваться в звучащую в нём музыку, а очнулся, когда мимо, обгоняя друг друга, бежали люди. Сгрудились на берегу, вглядываясь в хмурое пространство реки. Стефан тоже подошёл к ним и начал смотреть туда, куда смотрели все, пытаясь узнать причину беспокойства, ничего не увидел, сморгнул, и тут — тёмные — возникли из серой пелены дождя струги и рядом прозвучало: «Ермак».
Оглянулся Стефан на говорившего, только не всё ли равно? — уже со всех сторон неслось шёпотом: «Ермак...»
Когда струги причалили к берегу, на крыльце дома показался сам Семён Аникеевич Строганов. Подивился на него Стефан: чего ещё затеял седобородый? — а мимо уже шли, громыхая оружием, казаки, и страшны были их затвердевшие в битвах лица.
Ермак? Стефан глубоко вздохнул. Значит, правильный ходил слух по Каме — есть такой... Который же он? Этот, со шрамом? Или, может быть, тот — одноглазый? Или нет... Наверное, этот — в высоком шлеме...
Шли мимо одетые, словно к бою, воины, и тусклые блики скользили по их броням и оружию... Погромыхивало оружие, а на высоком крыльце стоял Семей Аникеевич, и тускло и грозно, точно отблеск на шлеме, сверкали его глаза...
И едва скрылся Семён Аникеевич с атаманами в доме, распахнулись дверки кладовых и покатились бочки с пивом — начинался казачий пир.
Только не довелось Голышу посмотреть на гуляющих казаков. Позвали на ладью, и, подталкивая оглядывающегося ученика, заспешил Стефан на борт — казаков, конечно, любопытно посмотреть, только есть и свои дела, к которым ты поставлен, и их и надо справлять.
Три весны прошумело с того лета. Четвёртая согнала тяжёлый снег вокруг монастыря, и многое было сделано за эти годы. Пел созданный Стефаном хор, так пел, как он, Стефан, хотел... Другие же ученики разбрелись по всему северу. По азбукам, по фитникам, по кокизникам[6] выучил их Стефан записывать музыку, и теперь уже и сами ученики слагают сладкозвучные напевы. А в какого мастера вырос за эти годы вертлявый Иван Лукошко?
Стефан вздохнул и медленно раскрыл книгу. Чудно было вчера во время заутрени. Словно из памяти, словно изнутри зазвучала сладкоголосая музыка. Спросил: чьё сочинение? Ответили — Лукошки... Вот, значит, как свиделись с учеником.
Стефан Голыш склонился над страницей, вслушиваясь в неё. Тихо было в келье. Мерцали, потрескивая, огоньки у лампад, да шуршал за стенами, осыпаясь с ветвей, снег.
Смеркалось. Самое тихое это вечернее время любил Стефан, приурочивая к сумеркам неторопливые мысли, что совершались, превращаясь в музыку, в нём. На это время суток и берег Стефан музыку ученика. Но — странно — путалась музыка: не чистое славословие господне звучало в келье, а какой-то другой, разгульный напев...
Нахмурившись, Стефан отодвинул октоих, забарабанил пальцами по столу. Отчего-то опять вспомнился хмурый день на Каме, сырой пронзительный ветер, шумящий в лесу, разорвавшие серую пелену дождя чёрные струги... И он смотрит на воинов, идущих к строгановскому дому, пытается узнать: который Ермак... Отчего же снова припомнилось всё это так, словно вчера было?
Стефан потёр лоб.
Сегодня в трапезной шептались монахи о разбойнике, который Сибирью поклонился царю. Такую вот чудную весть привёз из Москвы монашек.
Откинувшись на спинку скамьи, Стефан полузакрыл глаза.
1
Текст печатается по изданию: «Молодая гвардия», 1981, № 10.
2
Кизилбашских — персидских.
3
Стефан (Степан) Голыш — композитор («распевщик») XVI века, автор церковных песнопений, служил у Строгановых; одним из его учеников был другой, не менее известный композитор — Иван Лукошко.
4
Пыскорский монастырь — основан в 1560 году на реке Каме, ниже Сольвычегодска; пользовался покровительством Строгановых, считавших его своим патрональным монастырём.
5
Октоих — сборник церковных песнопений.
6
Фитпики, кокизники — пособия по церковному пению, содержащие расшифровку и толкование нотных знаков.