— У вас нет родителей?
Честно говоря, Элизабет совсем не интересовала Келлера. Он продолжал задавать вопросы, не слушая ее ответов. Он не хотел ничего знать о ней. У него есть своя женщина в Бейруте, которая любит его. Он пожалел, что сел рядом с этой. Двенадцать часов, две посадки — длинный путь.
— Родителей у меня нет, — сказала Элизабет. — Они погибли два года назад в авиационной катастрофе.
— Поэтому вы не любите летать?
— Наверное. Их самолет взорвался над Мехико. А у вас... есть родные?
— Нет, насколько мне известно, — ответил Келлер. — Я никогда не знал их.
— Простите. Вы француз, да?
— По паспорту, — сказал Келлер, — я американец. Не забывайте. Расскажите мне еще что-нибудь о себе.
— Рассказывать особенно нечего. Я подолгу живу у дяди под Нью-Йорком, а остальное время — в своей квартире. — Она слабо улыбнулась, скорее своим мыслям, чем ему. — И время от времени подбираю мужчин, как вы выразились.
— Для развлечения, — заметил Келлер. — И за это вам никто не платит.
— Нет, никто не платит. Я делаю это ради удовольствия. В данном случае оказываю услугу дяде.
Келлер насторожился.
— Он был с вами? — Тогда в «мерседесе» была, конечно, не она, когда он демонстрировал свое искусство стрельбы, а кто-то другой. Значит, у нее есть милый дядюшка, который втянул ее в это дело.
— Нет, — ответила Элизабет. — Он никогда не покидает Штаты. Я приезжала с его другом.
— А почему ваш друг не полетел с нами?
Наверное, он столь же стыдлив, как тот пассажир, что скрывался за темным стеклом. А чтобы никто не увидел его лица, он в роли ширмы использует красивую девушку.
— Ему пришлось поехать в Германию. Он издатель.
«Черта с два», — подумал Келлер и закурил новую сигарету. Потом он вынул еще одну и протянул Элизабет. На мгновение их пальцы соприкоснулись. Но он, кажется, ничего не заметил и даже не поднял глаз. Ведь она была только ширмой, прикрытием. Путешествие закончится, и он больше никогда ее не увидит. Да он и не хотел ее видеть. Келлер вдруг почувствовал, что устал от расспросов, попыток выяснить, кто его нанял и для каких целей. Он знал, для каких целей. Он понял это еще тогда, когда стрелял по мишени, которая напоминала человеческую голову. Его наняли убить кого-то, и чем меньше он будет знать, тем безопаснее для него. Самое главное — деньги. Келлер загасил окурок и опустил кресло. На спутницу свою он даже не взглянул и закрыл глаза.
— Извините, — сказал он, — я буду спать.
Комната на четвертом этаже дешевого отеля на углу Девятой авеню и Тридцать девятой улицы в западной части города пустовала уже два месяца. Пит Маджио зарезервировал ее на две недели, хозяин взял плату и отдал ему ключ, не спрашивая, кому, зачем и когда потребуется эта комната. Репутация Маджио ему была известна. Он родился и вырос в этом районе. Сначала промышлял мелкими кражами, а потом стал выполнять поручения крупных заправил. После трех лет заключения в тюрьме Сан-Квентин он лишился легкого и теперь не смог бы справиться даже со старухой. Жил на подачки, которые ему перепадали то тут, то там. Был он полным ничтожеством, и все это знали. Но если он мог снимать комнату или время от времени что-нибудь оставлять для неизвестных, значит, работал на влиятельных людей и получал немалые деньги.
Комната всегда пустовала какое-то время, а потом кто-то открывал ее ключом, который хозяин гостиницы давал Маджио. Пит получал инструкции по почте. Как всегда, он свистнул несколько баксов из денег, предназначенных на оплату номера, но все остальное сделал, как ему было велено. Тем февральским утром он встал, оделся, положил ключ с адресом отеля в конверт и поехал автобусом на аэровокзал. Это было очень холодное утро. Ледяной ветер пронизывал его до мозга костей. Ему надо было сесть на автобус, следующий в аэропорт Кеннеди. Там он должен был встретить пассажиров, прибывающих самолетом Панамериканской авиакомпании из Бейрута, спросить мисс Камерон, отдать конверт человеку, который будет с ней, посадить его в такси и отправить в гостиницу на Тридцать девятой западной улице. Он получил эти указания по телефону накануне. За это ему было обещано сто долларов.
Пит стал думать об этой сотне долларов и забыл про холод. Он иногда играл на скачках. Это было его хобби, как женщины или вино у других. С прошлого сезона Пит внимательно следил за одной лошадью, которая участвовала на скачках во Флориде. Она была в хорошей форме. Питу понравилась ее кличка — Мартышкина Лапа. Его самого в детстве прозвали Мартышкой. У него было скрюченное лицо с глубоко посаженными карими глазами и приплюснутым носом. Все знали Мартышку, и год-два все шло хорошо.
Мартышка был незаменим, если требовалось кому-то что-то передать или вытрясти деньги из того, кто не хотел платить. Но потом его поймали и упрятали в тюрьму, и на этом все кончилось. У него было больное легкое, и, когда он вышел на свободу, мог выполнять только отдельные поручения. Если он поставит на Мартышкину Лапу всю сотню, то может выиграть восемьсот баксов. А с восемью-то сотнями можно... Пит не заметил приближающегося трейлера. Он был так поглощен мыслями о восьмистах долларах и тем, что на них можно сделать, что прикрыл глаза, чтобы сосредоточиться, и шагнул на проезжую часть улицы. Он не видел машины и умер, не успев додумать. Это был огромный трейлер весом в две с половиной тонны. Когда из-под него вытащили тело Пита, от конверта, предназначенного Келлеру, остались лишь кровавая масса да ключ.
Самолет приземлился. Элизабет изнемогала от усталости. В отличие от своего спутника, ей не удалось поспать. Забылась на час тревожным сном и проснулась от страха, который не имел отношения к полету. Келлер спал, и Элизабет стала рассматривать его. Он почти не шевелился. Может быть, ей просто показалось, но на протяжении долгих часов ее не покидало ощущение, что он не спит, а наблюдает за ней из-под опущенных век, зная, что вызывает в ней любопытство и страх, как бы он не задел ее, если пошевелится. Они молча вышли из самолета. Келлер опять не помог ей ни снять пальто с вешалки, ни достать с полки ручную кладь. Он совершенно ее игнорировал. Ни слова не говоря, они приблизились к паспортному контролю.