Отец посылает сына в скрадок. Данилка о удовольствием залезает туда и удивляется: в скрадке гораздо светлее, чем он думал. Скрадок — весь как решето. Сделан он из камыша и веток тальника; в щели во все стороны хорошо видно, но самого человека в нем не заметить ни с воздуха, ни с воды. Пахнет в скрадке прошлогодним прелым листом и камышом. К ним примешивается запах оружейного масла и пороха.
Отец, закрывая вход снаружи щитом из камыша и веток, говорит:
— Посиди тут, а я схожу на косу. Не стреляй на воде, а то подсадную подшибешь. Бей на лету.
Данилка согласно кивает, он счастлив, что вот будет сидеть в скрадке, как настоящий охотник.
Свистнув Зорьку, отец уходит. Данилка остается один, и гордость распирает ему грудь. Мальчишки лопнут от зависти, когда он им расскажет про охоту, как он сидел в скрадке, как у него была малопулька и как он настрелял уток. Он хорошо видит подсадную, она плавает мелкими кругами среди неподвижных чучел, и на сизо-багряной глади остаются светлые следы. Утка крякает, приподнимается на хвосте, хлопает крыльями. Данилка берет малопульку в руки и, высунув ствол в щель, целится в подсадную. Потом переводит малопульку на угасающее небо, представляя, что в вышине летит стая уток. Ружье оказалось тяжелым, на весу долго не удержать. Данилка опускает его и смотрит на подсадную утку. Она перестала крякать и что-то выискивает в воде своим плоским носом. Данилку сжигает нетерпение: когда же прилетят дикие утки? И что это за кряква такая — молчит как убитая!
В камышах зашелестело, кто-то вроде заворочался. Что-то булькает, потрескивает. Данилка вдруг замечает, что спустились сумерки. Солнце исчезло, свету еще много, но солнца уже нет. Все вокруг налилось мутной синью: и озеро, и небо, и камыши, и воздух. Все изменило свой цвет. Данилке делается одиноко, неуютно. И отца что-то долго нет. Снова потрескивает в камышах, и Данилка вздрагивает. А вдруг там… Что «вдруг», Данилка не знает, но все равно от этой мысли ему становится не по себе, сердце учащенно и испуганно бьется.
Возле самой воды сел чибис. Бегает по грязи на длинных тонких ножках, оставляя следы, как звездочки; сует в землю длинный тонкий носик и таким же тоненьким голоском звонко-недоуменно спрашивает: «Чьи вы? Чьи вы?»
Громкое кряканье подсадной отвлекает Данилку от чибиса. Он видит, как, со свистом рассекая воздух, несется к воде большая и сильная птица. С тяжелым шумом плюхается рядом с кряквой крупный и красивый селезень. Данилка замирает и во все глаза, забыв, что он охотник, восхищенно смотрит на великолепную нарядную птицу. Ах, какой селезень, какой раскрасавец! С гордой посадкой отливающей зеленью точеной головы, с яркими синими перьями на боках, с сильным обтекаемым туловищем, он четко выделяется на воде. Со страстным шепотом селезень плывет к подсадной, а Данилка наконец приходит в себя, и у него обрывается сердце от мысли, что может упустить добычу. Он хватает малопульку и, торопливо наведя ствол на птицу, нажимает курок. Раздается сухой щелчок. И в тот же миг селезень срывается с воды и, тяжело набирая высоту, роняя капли воды с крыльев, исчезает, провожаемый громким растерянным кряканьем подсадной. Осечка! Данилка чуть не ревет с досады. Он все еще смотрит на воду, на кричащую крякву, и ему просто не верится, что селезень, прекрасный большой селезень, исчез! Слезы накипают на глазах.
И вдруг Данилка опять слышит шелест тяжелого полета, он выглядывает из скрадка в надежде вновь увидеть красавца селезня, но видит в низком полете стаю гусей. Они летят над самым скрадком, летят так близко, что хорошо различимы их красные лапки, прижатые к грязным животам. Данилка торопливо целится в ближнего гуся, раздается оглушительный, как показалось Данилке, выстрел. Стая всполошно взмывает круто вверх и с металлически-звонким гоготаньем исчезает. Испуганно кричит подсадная и на подвзлете, чертя хвостом воду, шарахается в камыши. Гусей и след простыл, а сверху, плавно кружась, опускается белое перо. Обронил какой-то гусь! Неужели попал? Данилка обалдело крутит головой в надежде увидеть подбитого гуся и видит торопливо шагающего отца. За отцом бежит Зорька. Обогнав хозяина, она сорвалась с кочки в воду, подбегает к скрадку и торопливо нюхает землю, рыщет вокруг, замирает с поднятой передней лапой, устремив взгляд на озеро. Она ищет убитую птицу, она слышала выстрел.
— Чего стрелял? — запыхавшись, спрашивает отец.
Данилка взахлеб рассказывает, как летели гуси, как он поднял ружье — ка-ак бабахнул! — и как перья полетели от гусей.
— Много было?
— У-у! — задыхается от восторга Данилка. — Не сосчитать! Тыща! Я раз-раз!
Отец понимающе улыбается и не перебивает сына: откуда «тыща», откуда «раз-раз», когда был один выстрел!
Зорька все еще рыщет.
— К ноге! — приказывает отец.
И Зорька, подбежав к скрадку, отряхивается. Брызги летят во все стороны.
— Пошла! — недовольно говорит отец и вытирает лицо. — Этого еще не хватало.
Он залезает в скрадок, Зорька тоже.
— Посидим. Сейчас лёт начнется. Я на косу тоже без пользы сходил. Бил в лёт селезня, промазал.
Данилке становится легче: не один он мажет.
Догорает заря, сгущаются сумерки. На крик кряквы никто не прилетает. Сидят долго. Наконец отец с досадой говорит:
— Все, пропала охота. Давай домой собираться.
Они вылезают из скрадка. На западе светится полоска зари, а вокруг все потемнело, напиталось сумерками, изменило очертания. Стал выше и угрюмее камыш, холодно и темно блестит озеро, даже скрадок затаенно и враждебно молчит. Сильно наносит сырью и знобким холодом большой воды.
Отец обвешивается ружьями, чучелами, клетку с кряквой берет в руки, присаживается на корточки:
— Залазь.
Хлюпая сапогами, направляется к месту, где оставлен Гнедко. Под Данилкой качается земля, он боится, что отец оступится и они полетят в черную топь. Собака серой расплывчатой тенью прыгает с кочки на кочку, промахивается, плюхается в воду, снова скачет. А отец идет уверенно, тяжело оседая в вязкую хлябь. Чувствуя под собой твердые и сильные плечи отца, Данилка успокаивается: с отцом не пропадешь, он надежная защита и опора.
Вдруг отец торопливо и в то же время осторожно приседает, опускает клетку с подсадной на кочку и шепотом говорит:
— Держись крепче.
Данилка, вцепившись в отцовские уши, замирает. Обострившимся зрением видит, как застыла в стойке Зорька. Отец вскидывает ружье. И в тот же миг с маленькой, блестевшей багряной сталью лужи тяжело взмывает птица. На потухающей полоске зари она кажется черной и непомерно большой. Гром и пламя выстрела оглушает и ослепляет Данилку, он чуть не падает с плеч отца. Отец делает несколько торопливых шагов и опускает Данилку на твердую землю.
— Испугался?
Данилка плохо соображает, в голове гудит, глаза совсем не видят. Его слегка подташнивает.
— Ну-ну, очухайся. — Отец смеется и треплет сына за плечо.
![Март, последняя лыжня i_006.jpg](https://litlife.club/books/308610/read/images/i_006.jpg)
Данилка стал различать предметы и видит, как подбежала Зорька, держа в пасти птицу, крыло которой волочится по черной земле.
— Смотри какой! — говорит отец, и голос его преисполнен восторга и гордости. Осторожно высвободив из пасти Зорьки птицу, подает сыну.
Это селезень! Тот самый, который прилетал к крякве! У Данилки захватывает дух. Селезень тяжел, мокр, еще теплый, пахнет сырью и порохом. Одна дробинка прошила клюв и выбила глазок.
Данилке невыразимо жалко красавца селезня, перья которого еще по-живому светят в отблеске догоревшей зари, а глазок, подернутый мутью смерти, неотрывно смотрит на Данилку. К горлу подкатывает комок, и Данилка никак не может его проглотить. Отец замечает состояние сына, и виноватая нотка звучит в его голосе:
— Ну-ну, чего ты!
— Зачем? — с отчаянием в голосе спрашивает Данилка и всхлипывает. — Зачем?
— Ну-ну… — повторяет отец. — Я думал, ты мужик, а ты…