Гордиенко пришивает взглядом к земле самых прытких, одновременно побаиваясь, не шепнул ли кто царским слугам, что уже который день сидит у кошевого в светлице Мазепин посланец. Мазепа призывает товариство заплатить Москве за кривды. Позавчера при чтении его универсала зажилые по знаку кошевого взревели от восторга. Голота тоже не очень противилась. Только не вся голота была на месте, а когда её примкнуло побольше — ничего так и не решили. Очень много крика против Мазепы.
— Пора раздать царское жалованье! — подаёт голос кошевой, высоко поднимая исполосованные рубцами брови, как только кончаются слова в грамоте и стольники старательно свёртывают бумагу, не зная, вручать ли её кошевому, нет ли.
Кошевой, однако, не чувствует в руках веса царских слов.
Куренные атаманы стоят возле возов наготове.
Стольники, освободившись от грамоты, что-то говорят казначеям. Те рубят саблями просмолённые шнурки. Воловьи шкуры свёртываются, словно змеиные сорочки.
С царскими деньгами сечевики управляются быстро. Пустые возы на высоких колёсах уже не мозолят ничьих глаз.
И тогда с дальнего конца начинается:
— Городки с Днепра убрать! Пускай нашей воли царь не задевает!
— Каменный Затон — бельмо в глазах! В море не выйти!
— Байдаки сгнили! Молодые и не знают, как плавать!
— Доколе нас на верёвочке держать? Теперь поторгуемся!
Громче всех кричат остатки голоты, ходившей на Дон против воли кошевого и против его же воли сумевшей возвратиться на Сечь.
Царские стольники снова пожелали держать речь — им не дают, а кошевой поморщился: он не в силах унять сечевиков. Послов стаскивают с возов за долгополую немецкую одежду:
— Всё расскажите царю, бесовы дети, что тут видели и слышали!
— Если ещё живы останетесь! Если в Днепре не утопим к лихой матери!
Самые горячие, из кого никак не выходит хмель, норовят вцепиться послам в длинные волосы, на чужеземный манер свисающие с голов. Да Гордиенко не разрешает такого: выхватив из воза оглоблю — давай лупить дураков по рукам и по головам!
Однако как ни стараются зажилые подговорить пьяных своих наймитов — от московских посланцев не утаить, что добрая половина казаков не присоединяется к крикам против царя. Те казаки хотят вставить в письмо свои слова, но им не дают говорить. Они берут обидчиков за оселедцы, кому-то уже дали в морду, а зажилые в ответ пошли с кулаками...
Одним словом, видят посланцы раскол у сечевиков. Они только стараются запомнить каждое услышанное слово, чтобы поподробней рассказать обо всём в царской ставке. Уже ведают, что на Сечи сидит Мазепин посол, знают, что и от Скоропадского едут сюда верные его слуги...
Гордиенко тем временем не забывает говорить царским послам сякие-такие вежливые слова, чтобы приусыпить их бдительность. Знает, от кого казакам деньги и подарки старшине.
О городках Гордиенко знает и твёрдо верит: царь не станет оголять днепровские берега, когда в гетманщине шведы. Какая тогда защита от татар да турок при малейшей смуте в Запорожье? А останутся городки — удастся не раз взбаламутить запорожское войско, указывая на угрозу самому существованию Сечи...
Добрые надежды греет в душе Гордиенко, дожидаясь своей поры.
3
Церковь на высокой горе ещё не освящена, но уже манит она к себе христианский люд. От её белых стен видно далеко: и человеческие жилища, и широкий Псёл, и извилистую Черницу, и ручьи, ручейки, дороги, стежки, рощи... А ещё на её стенах — бумаги. В воскресенье обязательно сыщутся люди, наученные вязать литеры в интересные слова. Из панской экономии наведывается к церкви управитель Гузь в сопровождении одного-двух всадников. Посмотрит, что новенького налеплено, — и только вихрь за его конём. Притих управитель с тех пор, как погостили на экономии гультяи. Галя-сирота снова у Журбихи в хате, но не трогает её Гузь. Гультяи гнездятся недалеко от Гадяча...
Есть среди бумаг на церковных стенах и Мазепины универсалы, и Скоропадского, и царские манифесты. Но ничего толком не понять. Как быть человеку? Придут сюда враги? Скоро? Зарывать добро в землю и бежать в леса, унося с собою всё до мельчайшей частицы? Или же оставаться на месте?
В воскресенье мимо церкви двигалась ватага жебраков.
Песню тянули в несколько голосов. Звенела бандура. Рябенький коник тащил небольшой воз с красными грядками. Сколько таких ватаг проходит через Чернодуб?.. Однако, поравнявшись с бумагами, желтоголовый жебрак, молодой ещё да быстроногий, закричал во всё горло:
— Грамоте учитесь, люди добрые?
Мальчишка с белыми кудрями, который вёл за руку слепого деда, звонко расхохотался:
— Х-хи-хи! Это не школяры! У них седые бороды!
Собравшиеся перед бумагами ответили жебраку сердито:
— Не смейся! Эти универсалы для молодых глаз. А где наши сыны? Молодиц же мы сроду не учим грамоте!
— Так я вам пробекаю. Не бейте меня.
Жебрак — шутник и приветлив.
Сгрудились все вокруг него. Даже дед Свирид, сидевший поодаль на чёрных досках, вытащил сморщенное ухо из-под косматой шапки:
— Внук Степан, едят его мухи, читал... Битые ему литеры, писаные... Словно дьяк какой!
Люди мах-мах на деда руками. К жебраку — просьба:
— Вот это большое прочитай, хлопец, как там тебя! Третьего дня гонцы прилепили. Не наслушались мы ещё. Царское...
— Могу! — Жебрак оглянулся на своих. А те, приостановив коника, говорят с людом. Будет подано, что Бог послал, а Бог кое-что послал — осень. Наполнятся в возке красные грядки. И монет дадут...
— Можем без стыда сказать, — пел жебрак царские слова, — что нет народа под солнцем, который бы похвалился такой волей и такими привилегиями, как народ малорусский!
Хлопы вспоминали всех чертей и надвигали на глаза шапки:
— Воля... В компут запишешься?.. Как же... А без компута... Целое лето Гузь гонял на панщину.
— Драли по три шкуры, получается — не на царя, а гетману! Ещё полковникам! Царь отменил аренды на корчмы. Налоги на купцов — гоже. Эвекту, инвекту...
— Добро наше не возвратится к нам!
— Зато неправды не будет! Царь пишет! На то и царь! От Бога он.
— От Бога... Сейчас он всего напишет. А про церковь — вроде правда! Молись...
Дед Свирид за спиной жебрака размахивал палицей:
— Дальше слушайте, едят его мухи...
Известно, что дальше. Но читать не мешали.
— За приведённого шведского генерала — две тысячи! За полковника — тысяча...
Кто помоложе, те не могли молчать:
— Озолотиться можно! Только подумать: простого шведа кокнешь — и то три рубля...
Более старые покачивали головами:
— Три рубля — ой, большие деньги! Нелегко убить шведа, видать, коль таких денег царю не жалко!
— Может, у них лбы какие железные? Шведы — колдуны! А король, говорят, антихриста за собою ведёт! Да! Как станет, проклятый, на валу, так покуда видит глазом — человек там рукой не шевельнёт.
— Пуля пробьёт... А колдуна наша Журбиха может заговорить. У неё у самой сыны воюют...
Задумывались охотники до скорого богатства. Больше всех — Панько Цыбуля.
— Разве ж до Чернодуба доберётся что путное? Э... — морщилось его лицо. Хотелось бы Цыбуле разбогатеть. Сорок лет на Спаса исполнилось, а нет у сорокалетнего зажитку — не будет.
Жебраки располагались на ночлег в маленькой хатёнке, построенной ещё для богомаза Опанаса. Разбежались оттуда работные люди. Управитель Гузь приказал закрыть хатёнку, не заботясь о церкви. Теперь жебрацкий коник жевал сено рядом с возом с красными грядками и почёсывался об оглоблю. Желтоголового своего товарища жебраки называли Мацьком — он и дальше перечитывал поблекшие бумаги, вылавливая из них, словно крючками, каждую литеру.