— Нет. Я много думал над этим. Ведь Бернарда застрелили. Это что, было запланировано? Неужели шеф такой дурак или безумец? Велеть убрать единственного человека, знавшего, где спрятаны сокровища! Расскажите, пожалуйста, поподробнее, как все происходило.
И опять у меня перед глазами возникла большая комната, полная табачного дыма, и дикий взгляд человека, стреляющего в лампу. В самом деле, как-то глупо все получилось. Эту тему мы обсуждали с полковником до возвращения пальмирского знакомого. Тот пояснил нам:
— Это был действительно случай, глупейший случай. Стрелявший никак не был связан с гангстерами. Азартный игрок, наркоман, психопат, который в тот вечер проигрался вдрызг. Потом, в полиции, он плакал, нес какую-то ахинею, твердил, что, если бы не полиция, он бы отыгрался. Стрелял, будучи в невменяемом состоянии. Такого рода люди способны на все.
Мы с полковником слушали с большим интересом рассказ сотрудника Интерпола.
— В свою очередь, — продолжал тот, — шеф тоже отличался известной патологией. Он обладал несомненным талантом организатора, но всем его начинаниям была свойственна одна общая черта — все они были сопряжены с неоправданным риском. Короче говоря, был у него такой пунктик, а постоянные успехи еще больше вскружили ему голову, и он уверовал в свою непогрешимость и гениальность. Мне становится страшно при мысли, что он мог вас продержать многие годы в том жутком подземелье!
— Мне тоже, — согласилась я.
— А почему вы говорите о шефе в прошедшем времени? — поинтересовался полковник.
— Мне сообщили, что сегодня в шесть утра его задержали. При этом он застрелил полицейского, так что наверняка легко не отделается. Может быть, теперь уважаемая пани согласится совершить небольшую экскурсию?
Он склонился над фотографией карты и принялся ее изучать, используя полученные от меня данные.
— Я немного знаю эти края. Район труднодоступный, придется пользоваться вертолетами. Ведь это же очень интересно, неужели вам не хочется увидеть все самой?
Как видно, я уже немного отошла, и в моей измученной душе что-то шевельнулось.
— Не знаю… Может, и в самом деле? А по дороге я бы заскочила в Копенгаген — освободить Алицию от моих вещей и принести извинения начальнику на моей бывшей работе.
— Подумайте, подумайте, — подбодрил меня полковник. — Все выездные формальности улажены, ехать вы можете в любую минуту.
— Что-то уж очень хочется вам избавиться от меня. Прямо подозрительно… Впрочем, удивляться тут нечему. Ладно, я подумаю.
— Настоятельно рекомендую поехать, — полковник стоял на своем. — А теперь… Не хотелось бы быть невежливым и просить вас удалиться, но кажется мне, что вам хотят что-то сообщить наедине.
Пальмирский знакомый поднялся.
— Вы правы, мы не будем больше отнимать у вас время, полковник. Большое спасибо за все. А вы, — он обратился ко мне, — вы смогли бы поехать со мной?
Глупый вопрос. Ясно, что смогла бы. Такое доверие внушал мне этот человек, что в его обществе я бы не только безропотно отправилась в Пиренеи за сокровищами, но и вообще на край света без всяких определенных целей. Уже целые века ни к кому не испытывала я такого доверия и никто не внушал мне такого чувства безопасности, как этот, в сущности, совершенно посторонний человек.
Без колебаний приняла я его предложение отправиться в гостиницу, в которой он остановился. Было ясно, что еще не все сказано и что осталось еще что-то, касающееся только меня. Я молча наблюдала, как он достал микроскопический магнитофон, лента которого была похожа на сплющенную нитку. Потом сел рядом и посмотрел на меня.
— Я много слышал о вас. Повторяю это еще раз. Мне кажется, что я вас хорошо знаю, и, пожалуй, не ошибусь, если скажу, что вы в любом случае предпочитаете правду?
— Предпочитаю, — подтвердила я и уже поняла, что последует за этим вступлением. — И даже самую горькую правду.
Он кивнул головой и достал сигарету.
— Вот я и подумал, что вы должны все знать. Миссия моя очень неблагодарна и нелегка. Весьма. По очень важным причинам мне бы хотелось, чтобы на моем месте оказался кто-нибудь другой. Очень хотелось бы, но вот так получается, что именно мне придется это вам сообщить.
Я смотрела на его худое лицо с неправильными чертами и темными живыми глазами. Какая у него хорошая улыбка! И эти полные сочувствия и понимания слова. Да, у этого человека есть душа. Душа! Я уже и не чаяла ее найти в мужчине…
— Минутку, — перебила я его. — По каким причинам?
Он посмотрел на меня, я посмотрела на него, и уже не было нужды в каких-либо объяснениях.
— В таком случае я, пожалуй, готова отказаться от правды, — выпалила я прежде, чем поняла, что не следовало этого говорить.
На лице его вспыхнула улыбка.
— В таком случае у меня развеялись последние сомнения, что вам следует это сказать. Я рад, что вы именно такая.
Я не стала уточнять, какая именно, и не стала его разубеждать. Пусть думает, что я какая-то особенная, пусть не сразу разочаруется во мне. И чем дольше продлится его заблуждение, тем лучше.
— Ну, тогда я слушаю.
— Этот прибор, — сказал он, указывая на магнитофон, — был установлен в машине Мадлен. Он включался автоматически, когда водитель занимал место и когда одновременно с этим открывалась правая дверца. Мы руководствовались соображением, что пассажир, как правило, садится в машину через правую дверцу, а водитель, находясь в одиночестве, обычно не разговаривает. Тогда у нас еще не было контакта с вами и поэтому мы пытались таким путем получить информацию. Сами понимаете, здесь записаны только обрывки разговоров. Мадлен прибыла в Польшу сразу же после вашего бегства на яхте и немедленно установила связь с вашим… другом.
— Не уверена, что это слово сюда подходит, — заметила я.
— Я тоже не уверен. Так вот, ей поручили собрать все сведения о вас. Вы знаете, что никаких сведений не было. Как только вас обнаружили во Франции, ее отозвали, но она не сразу покинула Польшу. А задержалась здесь на свой страх и риск, вызывая тем самым недовольство шефа.
— А кем она, собственно, была? Любовницей шефа?
— И это тоже. Главная же ее роль в гангстерской шайке — выполнять задания, с которыми мужчина не справился бы. Во второй раз она прибыла сюда после вашего бегства из замка Шомон и оставалась до самого последнего времени. Она была уверена, что со своей внешностью добьется всего, но просчиталась. Вот эти записи относятся к последнему периоду. Хотите послушать?
— Хочу.
Он что-то покрутил в маленьком магнитофоне, раздался тихий щелчок, и послышался голос, слегка приглушенный шумом двигателя.
— Что случилось?
Вопрос был задан по-немецки. Голос принадлежал женщине.
— Я получил известие…
На сей раз говорил Дьявол. Тоже по-немецки.
— Какое известие? Говори же!
Пауза. Слышнее стал шум мотора.
— А что я получу?
— …перестань. Получишь сразу все! Но сначала надо ее найти!
— Она нашлась. Что я получу за то, что сообщу, где она находится?
Пауза.
— Что хочешь?
Опять пауза.
— Десять тысяч. И подтверждение о перечислении суммы на мой счет.
Из-за шума мотора нельзя было расслышать, о чем они говорили дальше. Потом пробился голос Дьявола:
— …хочу увидеть эти деньги.
— Хорошо. Завтра получишь подтверждение. Какой банк?
— Лионский кредит.
— Хорошо. Говори!
— Послезавтра… через границу в Колбаскове… бежевым «ягуаром» через Берлин…
— Это точно? Откуда ты узнал?
— Полчаса назад она звонила из Нанси…
Опять усилился шум мотора, трудно было разобрать отдельные слова. Из того, что удавалось понять, можно было сделать вывод, что в машине обсуждался вопрос, как добраться до Колбаскова. Кажется, они договорились ехать вместе на ее машине.
Молча наблюдала я за тем, как представитель Интерпола менял пленку. Противоречивые чувства бушевали во мне. Возмущение и удовлетворение, жалость и отвращение, ненависть, горечь и надо всем этим — радостное чувство, что сброшена неимоверная тяжесть.