Иосида присел. Он еще долго сидел, глядя вслед матросу. Ему было как-то не по себе. Иосида понурился. Он пожалел и себя и Ваську.
В те дни примчался самурай на быстрой лошади с письмом к Эгава. Срочно вызывали в Урага на постройку «Асахи-сее». В Хэда дайкану надо до отъезда закончить, казалось бы, мелкие, но важные дела.
Не желая давать сплетням огласки и чтобы осталась неясность, дайкан Эгава решил вызвать самого Ябадоо и узнать все прямо от него. Здешний глава рыбаков Сугуро Ясобэ, он же Ябадоо, очень добросовестный, откровенный, не раз помогал разобраться в делах. Всегда старался выслужиться.
– Говорят, что ваша дочь живет с русским офицером Кокоро-сан, который заведует постройкой шхуны, – сказал Эгава самураю.
Ябадоо теперь с сабелькой на боку, в государственном халате, но такой же ласковый и добрый.
– Совершенно нет, – ответил Ябадоо вежливо и твердо.
– Ответственно отвечаете?
– Да, вполне готов ответить за свои слова. Вы знаете, что я всегда говорю только правду и служу честно. Казните меня, если ошибусь.
– Почему же возникли слухи?
– Я не слыхал пока ничего. Кокоро-сан, очень может быть, как дисциплинированный офицер, гордый и самонадеянный, стремился бы. Но ему ничего не может удаться – я наблюдаю за каждым его шагом и не разрешаю ему оставаться в моем доме без меня, очень вежливо поступаю с ним. Неприлично было бы не оказывать ему услуги, когда надо подавать чай или убрать в комнате, где он работает, также следит за порядком. Это возлагаю на дочерей.
– Говорят про Сайо.
– Спасибо... Она очень, хи-хи, красивая... Спасибо... хи... хи... Обращает внимание завистниц. Год и три месяца тому назад местные женщины напускали на нее порчу, но я умело отвел. Всегда пускаются слухи и оспаривается ум, красота и талант одинаково. Но тут, как я полагаю, дела политические!
Да, Эгава и это знал. Хэдский самурай задел его больную струну. Все возможно, на девушку зря говорят. Как тут не почувствовать уважения к ее отцу!
Эгава поблагодарил и сказал, что так должен был спросить по долгу службы.
– Все могут подтвердить.
– Да, я знаю. Представитель бакуфу Деничиро Уэкава также подтверждает, что эти слухи ложны.
– Деничиро... о... о... – почтительно поклонился Ябадоо.
Метеке Танака-сан подтвердил также, сказал, что неусыпно следит за Кокоро-сан и ничего не замечено, репутация Ябадоо, как свидетельствует тайная полиция, абсолютно чиста.
Ябадоо попросил милости. Сказал, что его надо защитить, очень просит. Надо строго сказать десятским, чтобы объявили подобные слухи вредными, исходящими от тайных противников Японии, разрушают веру и уважение к дворянству, это все противодействие новой западной политике, а не просто сплетни. Надо пресечь с самого начала.
Эгава действовал быстро и умело. Утром он уехал, а по домам ходили десятские и объявляли крестьянам, что в Хэда некоторые девушки из хороших дворянских семейств обвиняются в противозаконных связях. Произведено расследование. Ничего подобного нет. Все очень ясно, честно и чисто.
Крестьяне, конечно, отвечали, что очень рады. Они всегда рады твердым указаниям. Объявляется: важный преступник найден и будет обезглавлен или ему дадут яд – все радуются, преступление наказано.
Девушки не виноваты. Еще лучше. Очень большая радость всей деревне. Так чище и прекрасней.
– Ты языком больше не трепи, – говорит после такой беседы Ичиро, обращаясь к своей старухе. – Это ведь ты принесла.
– Что я? Что я? – старая японка только и ждала, когда ее зацепят. – Разве я... Да все говорят...
– А теперь запрещено... Чтобы сын не пострадал из-за твоей болтливости.
Старуха, вспомнив о сыне, вмиг умолкла и, согнувшись, побежала из дому, надела в сенях туфли и быстро застучала под окном, побежала к торговцу за редькой, чтобы кормить своих новых самураев, чтобы не сдохли от голода.
По артелям тоже объявили, что строгое расследование произведено по поводу безответственных разговоров. Оказывается, пускаются ложные слухи. Следует прекратить. В деловой обстановке, объявляя об этом, не упоминали про женщин. Но все поняли. Объявляли чиновники.
Ябадоо ходил по стапелю строгий и довольный. На лице его как бы написано было: пусть только кто-нибудь попробует пикнуть. За мою дочь ручается бакуфу и видные метеке! Все честно, девственно. Сайо не имеет к Кокоро-сан никакого отношения. Уж я-то знаю, как следить и когда следует помешать проискам эбису вовремя.
– Как идет работа в вашей артели? – спросил он у пожилого плотника Оаке.
Начальник Танака сегодня узнал, Пьющий Воду достал бочку водки, заплатил налог полиции и повесил синюю тряпку с иероглифами.
Где достал деньги? Матросы ему собрали? Теперь он удачно торгует, там место людное, тысяча людей работает и столько же приезжает издалека, чтобы посмотреть. У него лавочка и всегда есть посетители. Семья оделась, никто не ходит голый. Едят хороший рис. Яся все еще в Симода. Берзинь им достал водки? Украл у старого Ябадоо? Но теперь поздно, уже не узнаешь.
Оаке Кикути более опытен, чем Таракити и другие старшие плотники. Он озабочен. Шхуна строится – это хорошо. Но в деревне так много иностранцев и чиновников, что вся рыба идет для них. Рабочим нечего есть. Рабочий человек не может без рыбы, он хуже работает, если голоден. А глава рыбаков Ябадоо. И он же заведует судостроением, но он должен заботиться.
Оаке осмелел. Случай был подходящий.
– Э-э... Э-э... – кивал головой Ябадоо, слушая его.
– Кроме того, рабочим платятся деньги, когда они работают у подрядчика. Теперь подрядчиком является наша власть. Денег совершенно не дается плотникам... люди голодны...
– Э-э... э-э... – как бы соглашался Ябадоо-сан. Но совета не дал, только кивал головой в знак согласия.
Оаке подумал дома: «Я теперь самурай. Может быть, Ябадоо не смеет решать. Меня мог бы выслушать представитель бакуфу Уэкава Деничиро. Теперь мы все начинаем жить западными обычаями. Я пожилой человек, знаю порядки и придерживаюсь их – сторонник старого и нового одновременно. Но у нас в деревне теперь все очень просто. Были случаи, когда Эгава говорил с крестьянами сам, не через переводчика. Ябадоо, может, не передаст моей просьбы в канцелярию бакуфу. Не обещал. Надеюсь на перемену в отношениях и на свое новое дворянское, хотя и самое низкое, звание!» Оаке решил, что надо осмелиться. Деничиро сам, как западный человек, очень умный, быстрый, без предрассудков, сам делает все, брал в руки мазилку для смолы и даже топор. К нему, наверно, лучше всего обратиться, как матросы обращаются к капитану и к Путятину.
На следующий день после работы маленькому сынку Кикосабуро отец велел остаться на улице. Мальчик присел на корточки и стал ждать.
Кикути долго кланялся перед дверьми, потом кланялся на пороге и кланялся за порогом. Потом Кикосабуро увидел, что отец исчез в полутьме канцелярии. Там сидели особенные чиновники, с кистями. Каждый у своего столика.
Кикути подполз, обратился с всенижайшей просьбой. Он все сказал. Вдруг из соседней комнаты вышел Уэкава-сама.
Расторопный чиновник поступил чудесно, ново. Сказал: «Встань! Скажи все просто, ясно, без поклонов».
Оаке все сказал.
Уэкава выслушал достойно и серьезно. На миг лишь задумался. Потом взял артельного старосту плотников за плечи, как бы желая обнять по-европейски, но целовать не стал, как Путятин, и не обнял, а крепко сжал своими железными руками.
– Политика! – сказал он и повернул Оаке, схватил за куртку и поволок к двери, отдал стоявшему там метеке. Тот на миг отошел и с разбега ударил просителя ступней ниже спины с такой силой, что Оаке как птица вылетел с крыльца и рухнул на улицу.
Сынок Кикосабуро смотрел как бы безучастно, но в глубоком душевном волнении.
Все тело Кикути было разбито, похоже, что у него перелом в спине. Превозмогая боль, отец едва поднялся.
– Совершенно по-китайски меня выкинули, – сказал он. – Да, это китайский прием.