А священник, чтобы закрепить за собой победу, безоговорочным тоном заявил, переводя разговор в возвышенный план, более близкий его сердцу:
— Вы, несомненно, согласитесь, что ваша теория безнравственна в самой своей основе. Она, если хотите, сумасбродна, я бы сказал даже, греховна.
— Почему же прямо не сказать «истерична, нездорова»? — с жаром воскликнул Шелтон: его бесила собственная бесчестность. — Кажется, так называют все, что противоречит общепринятому мнению.
— Что ж, — заметил священник, словно пытаясь взглядом подчинить Шелтона своей воле, — должен сказать, что ваши идеи в самом деле кажутся мне и сумасбродными и нездоровыми. Люди для того и вступают в брак, чтобы иметь детей.
Шелтон покланялся, но это не вызвало улыбки у его собеседника.
— Мы живем в неспокойное время, — продолжал священник, — и меня огорчает, что человек с вашим положением способствует распространению таких взглядов.
— Эти правила высокой морали изобрели те, кому от них ни жарко, ни холодно, а потом навязали их тем, кто от них плачет горькими слезами, сказал Шелтон.
— Никто не изобретал этих правил, — сурово возразил священник. — Они заповеданы нам свыше.
— Ах, да! Прошу прощения, — сказал Шелтон.
Он чуть не забыл, у кого он в гостях. «Этот священник непременно хочет навязать мне свои взгляды», — подумал он. Ему показалось, что священник стал еще больше похож на мула, в его голосе стало еще больше высокомерия, глаза загорелись еще более властным огнем. Одержать победу в этом споре казалось теперь чем-то очень важным, тогда как на самом деле это не имело никакого значения. Но одно действительно было важно: ясно, что никогда и ни в чем эти два человека не смогут достигнуть согласия.
В эту минуту Крокер вдруг перестал храпеть, голова его упала на грудь, и вместо храпа послышалось свое образное посвистывание.
Шелтон и священник одновременно взглянули на спящего, и вид его отрезвил их.
— Ваш приятель, видимо, очень устал, — сказал священник.
Шелтон сразу забыл про свою досаду: их хозяин вдруг показался ему таким трогательным — в мешковатой одежде, худой, со впалыми щеками и немного красным носом, который говорил о том, что его обладатель иногда прикладывается к спиртному. А ведь в конечном счете он добрейший человек!
Добрейший человек поднялся и, заложив руки за спину, подошел к гаснущему камину. Века неоспоримой власти церкви стояли за его спиной. То, что у каминной доски отбиты края и очаг заржавел, что каминные щипцы погнуты и поломаны, а манжеты у священника обтрепались, — все это чистейшая случайность!
— Я не хочу навязывать вам свое мнение, — сказал он, — но вы, мне кажется, не правы прежде всего потому, что ваши идеи порождают у женщин легкомысленное отношение к семейной жизни, и такая точка зрения преобладает сейчас в нашем обществе.
Шелтону тотчас вспомнилась Антония — ее ясные глаза, едва заметные веснушки на нежной, розовой коже, белокурые волосы, собранные в узел на затылке; слово «легкомыслие» было просто неприменимо к ней. И те женщины, которых он видел на улицах Лондона, — женщины, еле бредущие с двумя или тремя детьми, женщины, согнувшиеся под тяжестью детей, которых им не с кем оставить, женщины, которые продолжают работать, несмотря на беременность, истощенные женщины, необеспеченные женщины его собственного класса с дюжиной детей — все эти жертвы святости брака, — разве к ним применим эпитет «легкомысленные»!
![Собрание сочинений. Том 5 Tom5_264.png](https://litlife.club/books/299988/read/images/Tom5_264.png)
![Собрание сочинений. Том 5 Tom5_265.png](https://litlife.club/books/299988/read/images/Tom5_265.png)
— Не для того нам дарована жизнь, чтобы… — Упражняться в остроумии? подсказал Шелтон.
— Удовлетворять свои беспутные желания, — строго поправил его священник.
— Все это, сэр, быть может, было хорошо для предшествующего поколения, но сейчас население нашей страны резко увеличилось. Не понимаю, почему мы не можем сами решать эти вопросы.
— Подобный взгляд на нравственность мне просто непонятен, — заявил священник, глядя с бледной улыбкой на Крокера.
Тот продолжал посвистывать во сне, — только свист у него стал громче и разнообразнее.
— Больше всего меня возмущает то, что мы, мужчины, решаем, какая жизнь должна быть у женщин, и называем их безнравственными, истеричками лишь потому, что они не разделяют наших взглядов.
— Я думаю, мистер Шелтон, что мы вполне можем предоставить решение этих вопросов богу, — сказал священник.
Шелтон промолчал.
— Следуя воле божьей, именно мужчины, а не женщины, всегда устанавливали мерило нравственности. Ведь мы разумный пол!
— Вы хотите сказать, что мы большие ханжи? Да, я согласен, — «е сдавался Шелтон.
— Ну, это уж слишком! — начиная сердиться, воскликнул священник.
— Прошу прощения, сэр, но разве можно ожидать, чтобы современные женщины оставались верны взглядам наших бабушек? Ведь мы, мужчины, своей предприимчивостью создали совсем новые условия существования, а женщин мы ради собственного удобства пытаемся удержать в прежнем положении. Как правило, именно те мужчины, которые больше всего заботятся о собственном удобстве, — в пылу спора Шелтон даже не заметил, какой насмешкой прозвучало слове «удобство» в этой комнате, — готовы обвинять женщин в том, что они отступают от старой морали.
Священник еле сдерживал желание желчно ответить Шелтону.
— Старая мораль! Новая мораль! — сказал он. — Какая нелепость!
— Извините, но, я полагаю, мы говорим об общепринятой морали. Что же касается истинной нравственности, то из миллиона людей вряд ли хотя бы один достоин судить о ней.
Священник слегка прищурился.
— Я полагаю, — сказал он сдавленным голосом, словно рассчитывая, что это придаст его словам больший вес, — каждый образованный человек, который искренне старается служить господу, имеет право смиренно, повторяю, смиренно, притязать на звание человека высоконравственного.
Шелтон уже собрался было сказать что-то резкое, но вовремя сдержался. «Ну что это я, — подумал он. — Точно какая-нибудь баба, всеми силами добиваюсь, чтобы последнее слово осталось за мной».
В эту минуту откуда-то послышалось жалобное мяуканье, и священник направился к двери.
— Одну минутку, боюсь, что это какая-нибудь из моих кошек мокнет под дождем.
Вскоре он вернулся с мокрой кошкой на руках.
— Вот ведь все время выбегают на улицу, — сказал он Шелтону, и на худом лице его, покрасневшем оттого, что он нагибался, появилась улыбка.
Он рассеянно гладил мокрую кошку, и капля влаги медленно стекала у него по носу.
— Бедная киска, бедная киска! — повторял он.
Надтреснутый голос, произнесший эти слова с почти бесчеловечным высокомерием, и мягкая улыбка, в которой воплотилась вся человеческая доброта, преследовали Шелтона, пока он не заснул.
ГЛАВА XVIII
В ОКСФОРДЕ
Последние лучи заходящего солнца играли на крышах домов, когда путники вступили на Хай-стрит — величественную улицу, священную для каждого, кто учится в Оксфорде. Шумной толпе в студенческих мантиях и четырехугольных шапочках был столь же чужд дух подлинной науки, казалось, витавшей над шпилями зданий, как догматы церкви чужды духу истинного христианства.
— Зайдем в Гриннинг? — спросил Шелтон, когда они проходили мимо клуба.
В эту минуту из дверей вышли двое элегантных молодых людей в белых костюмах, и приятели невольно окинули себя критическим взглядом.
— Идите, если вам хочется, — с усмешкой сказал Крокер.
Шелтон покачал головой.
Никогда еще он не испытывал такой любви к этому старому городу. Оксфорд давно ушел из его жизни, но все здесь было дорого и мило сердцу Шелтона; даже атмосфера обособленности не возмущала его. Исполненный величия прошлых веков, оплетенный золотой паутиной славных традиций, пробуждающий целый ряд ярких воспоминаний, город дурманил Шелтона, как духи любимой женщины. Проходя мимо ворот одного из колледжей, приятели заглянули внутрь, посмотрели на холодный, серый, вымощенный камнем двор и на ящик с ярко-красными цветами в одном из окон; кругом царила тишина и таинственное спокойствие замкнутой жизни, — казалось, перед молодыми людьми приоткрылась дверь в освященное годами прошлое. Бледный юноша в студенческой шапочке внимательно разглядывал доску объявлений, задрав кверху прыщеватое лицо с неправильным носом, придерживая рукой потертую мантию. Привратник колледжа рослый румяный мужчина с маленьким ртом — почтительно стоял у дверей своего домика. Живое олицетворение раз навсегда установленного порядка, он, казалось, существовал для того, чтобы придавать больше благопристойности бесчисленному множеству студенческих грешков. Взгляд его голубых глаз остановился на путниках. Эти глаза словно говорили: «Я не знаю вас, сэры, но, если вы хотите побеседовать, я рад буду выслушать все, что вы имеете сказать!»