![Личное счастье i_011.png](https://litlife.club/books/29988/read/images/i_011.png)
Вдруг какие-то резкие голоса нарушили эту хрупкую тишину улицы. Из-за угла навстречу Тамаре вышло несколько человек. Они громко, вызывающе хохотали, выкрикивали что-то, сквернословили. Они явно чувствовали себя хозяевами и этой улицы, и жизни вообще. А ну, кто против?
«Хулиганы!» – вздрогнула Тамара и торопливо свернула в сторону, на мостовую.
Молодые люди шли, занимая весь тротуар. Все, кто встречался с ними, спешили уступить им дорогу. И каждого, кто встречался им, они осыпали насмешками, пьяной бранью, отвратительными выкриками и хохотом.
Тамара перебежала на другую сторону. Но пьяные хлыщи заметили ее.
– Эй, красотка! – закричали они. – Куда же ты?
– Подождите, я ее сейчас остановлю! – сказал один и выступил вперед, приподняв шляпу. – Здравствуйте, мамзель Тамара! Жизнь хороша, не правда ли?
Тамара в ужасе остановилась. Через узкую мостовую, с тротуара напротив, кланялся ей Ян Рогозин, пьяный, со сбившимся галстуком, с космами волос, спускающихся к самой шее… Она с минуту глядела на Яна, не веря своим глазам. Она только приподняла руку, как бы защищаясь от того, что увидела.
– Не узнает, а? – подтолкнул Рогозина стоявший рядом парень в маленькой кепке с заломленным козырьком, с выпуклыми, как у рыбы, нахальными глазами и мокрым ртом.
– Или не хотите узнавать? – нагло и противно ухмыльнулся Ян. – Ничего. Мы вам сейчас напомним о себе…
И он неверным шагом ступил на мостовую, направляясь к Тамаре. Тамара, дико взвизгнув, бросилась бежать. Она не помнила, как влетела в свой переулок, как ворвалась в квартиру.
– Чтой-то? Ай кто гонится? – проворчала Анна Борисовна, открыв дверь.
Тамара заперлась в своей комнате и забилась в угол дивана. Ей казалось, что она сейчас умрет. Принц Гамлет! Принц Гамлет!
Она плакала и рыдала, уткнувшись в подушку. Она трясла головой от отчаяния, зажимая руками рот. Приподнявшись, вглядывалась вокруг, стараясь опомниться, взять себя в руки, но тут же снова падала лицом в подушки и заливалась слезами, и стучала кулаками по дивану.
Она не слышала, как мать звала ее. Не слышала, как пришел и ушел ни с чем Славка Воробьев.
– Болен! Болен! Тяжело болен! – повторяла Тамара. – Вот как он болен! Ой!
И, содрогаясь от отвращения, она затыкала уши, словно боясь снова услышать его пьяный циничный голос, и закрывала глаза, словно боясь снова увидеть эту расхлыстанную, в измятом модном костюме, с косматой головой фигуру… Темные с длинным разрезом глаза, иронический излом бровей – не о них ли столько тосковала Тамара? И вот она заглянула в эти глаза – и какие же пустые были они, и какие же они были страшные!
Антонина Андроновна встревожилась. Окликнув несколько раз Тамару, она решила переждать. Пусть успокоится немного; как ни зажимала Тамара свой рот, ее рыдания слышались во всей квартире.
Поздно вечером, когда Анна Борисовна уже заперла входную дверь на ночь и легла спать, Тамара отозвалась на стук матери.
Антонина Андроновна пристально поглядела в ее опухшее, с покрасневшим носом и погасшими глазами лицо.
– Хороша, – покачала она головой. И тут же грозно подступила с расспросами: – Рассказывай начистоту – что стряслось? Нашкодила где-нибудь?
Тамара чуть-чуть дернула плечом и не ответила. На такие вопросы она отвечать не хотела, а грозного тона она не боялась.
– Будешь молчать?! – закричала, покраснев, Антонина Андроновна. – Плетку возьму!
Тамара будто не слышала, только губы ее шевельнулись в кривой, презрительной усмешке.
Антонина Андроновна вдруг сдалась.
– Дочка, ну скажи, что случилось с тобой? – заплакала она. – Ведь я за тебя отвечаю!..
«Перед кем? – хотела спросить Тамара. – Кто у тебя спросит обо мне?»
Но ей стало жалко мать. И себя было так жалко, что больше не хватало сил таить свое горе.
– Он, оказывается, пьяница, мама! Такой противный. Идут, выражаются на всю улицу… Страшные такие все! А я думала – он больной!..
– И это всё?
– А этого мало?
У Антонины Андроновны будто гора свалилась с плеч.
– Фу! – Она встала, и слезы ее сразу высохли. – Нашла из-за чего реветь! Да тебе-то до него какое дело? Шпана и шантрапа. Вот и все. Мало ли такой шпаны на свете – так из-за всех и плакать? Пускай его мать плачет!
Тамара крепко сжала губы и мрачным, враждебным взглядом посмотрела на мать.
«Уйди из комнаты! – хотелось ей крикнуть матери. – Уйди и не говори со мной больше!»
Но мать и так ушла. Она зевнула, пробормотала, что дочь вся в отца – не поймешь у них ничего! – и ушла, шаркая зелеными туфлями.
Тамара, оставшись одна, достала из ящичка стола отцовы письма. Она долго сидела и перечитывала их. Письма сначала длинные, на две, на три страницы. Потом все короче, реже… Но все-таки в каждом из них неизменно повторяется фраза:
«Тамара, приезжай».
Правда, в последних, коротких, скорее сообщениях, чем письмах, эта фраза звучала уже безнадежно.
«Тамара, приезжай. Но я вижу, что ты не приедешь».
И, как всегда, приписка: «Деньги высылаю. Когда буду в Москве, неизвестно. У меня здесь неотложные, очень срочные дела. Может быть, к осени».
– А я вижу, что ты не приедешь ни к осени, ни к зиме, ни к весне, – пробормотала Тамара, складывая письма. – А насчет меня ты ошибся.
Тамара взяла лист почтовой бумаги и написала своим решительным почерком:
«Папа, я выезжаю к тебе завтра»…
СНОВА ЯШКА КЛЕТКИН
На площадке у младших ребят сегодня было очень шумно и весело. Взрывы неудержимого ребячьего смеха разносились по всему двору, проникали в раскрытые окна окрестных домов, и жильцы, улыбаясь, говорили друг другу:
– Что-то наши ребята затевают веселое!
А другие высовывались из окон и старались разглядеть, что творится там, под сиреневыми кустами.
По белым, посыпанным песком дорожкам, между качелями и грядкой анютиных глазок, расхаживал Колобок. Самый настоящий Колобок, розовый, подрумяненный, с большими синими глазами, с большим смеющимся ртом, с растопыренными руками. А оттого, что голова у Колобка была огромная и туловища не было совсем, ручки и ножки казались очень маленькими. И фигура получилась такая уморительная, что все кругом – и малыши, и большие ребята-пионеры, и Зина – просто умирали от смеха. Полянка так смеялась, что свалилась со скамейки прямо в песок. Не смеялся только сам Колобок – ведь он-то не видел, какой он смешной!
– Ну, Колобок получился хороший. – Елена Петровна вытерла слезы, которые выступили от смеха. – Снимай костюм, Антон!
Зина помогла Антону вылезти из картонного шара – Колобка. Антон, разрумянившийся и счастливый, глядел то на одного, то на другого своими широкими голубыми глазами.
– А думаете, я вас не видел? Я вас тоже всех видел! В дырочки!
– Что – нас! – ответил ему Кондрат. – Если бы ты себя самого видел!
И «Умелые руки», и библиотека, и игры, и рукоделие сейчас были оставлены. Вся площадка участвовала в подготовке ребят к спектаклю. Ведь спектакль будет поставлен в заводском клубе, придут смотреть отцы и матери!
– Колобок хорош, а как Заяц?
Зайца изображала смешливая проказливая Поля. Все видели, что это Поля, потому что лицо у нее было открыто, по все-таки и Заяц получился занятный: большие белые уши качались у него на голове, а сзади топорщился очень смешной кургузый хвостик.
Волком был Сенька Шапкин. Он рычал и фыркал. На лице у него скалилась зубами страшная волчья пасть. И, когда Сенька совался к девочкам, те визжали и спасались от него с криком и с хохотом.
В разгар шума, веселья и деловой суеты на площадку неожиданно вошла Тамара Белокурова. Она вошла, как входит томная туча в сияние солнечного дня, как недобрая весть – в круг безмятежных событий. Глаза ее глядели мрачно, каштановые кудри, причесанные кое-как, торчали в разные стороны.