«Старый козел, – подумал Бекешин о своем партнере и благодетеле. – Ас другой стороны, чему тут удивляться? Я уже сделал все, что от меня требовалось, и сделал, с его точки зрения, далеко не лучшим образом. Один старина Фил чего стоит, все наши проблемы из-за него… Вот и получается, что я – отработанный материал, в самый раз отправлять меня на помойку. Я тут корячусь, пускаю Филатову пыль в глаза, сам себе бомбы подкладываю и сам же потом бледнею и дрожу.., впору в драмкружок записываться для повышения актерской квалификации.., а этот старый крокодил уже заказал по мне панихиду. Уже и гробик, небось, присмотрел для сыночка своего ненаглядного дружка Яна Бекешина. Ах ты, мразь брежневская, сморчок ядовитый!.. А вот натравить на тебя Фила и посмотреть, как из тебя вместе с твоим Палачом, профессионалом твоим хваленым, дерьмо веером полетит…»
Он взглянул на часы, удивленно приподнял брови и, подойдя к окну, посмотрел вниз, в мощеный гранитной брусчаткой просторный колодец двора. Машины у подъезда не было. Точнее, машина там стояла, но это был “лексус” соседа со второго этажа, известного театрального режиссера, а вовсе не бекешинский “гранд-чероки”, временно пришедший на смену изуродованному “мерседесу”. “Это что же такое, – с неприятным сосущим чувством подумал Бекешин. – Это же невидаль какая-то, небылица. Чтобы лейтенант Фил опоздал на целых десять минут – да это же мир должен вверх тормашками перевернуться. В пробку, что ли, попал? Или, упаси Боже, в аварию?"
Он взял себя в руки, сел в кресло и закурил сигарету. Ну, опоздал, мало ли что… С кем не бывает? Тем более, к нему родственница приехала – дальняя родственница и, судя по всему, молодая. Да и родственница ли еще… А может, он решил отвезти ее на седьмой объект с утра пораньше – красиво, на джипе, чтобы произвести на девчонку впечатление, – и просто чуть-чуть не рассчитал время? Да, все это были вполне логичные предположения, но вот беда – Бекешин в них не верил. Ну ни на грош! Уж слишком все это было естественно и потому абсолютно непохоже на старину Фила с его доходящей до педантизма пунктуальностью и идиотской честностью. Даже если бы ему приспичило покатать девчонку по Москве на джипе с кожаным салоном, он бы выбрал минутку, чтобы позвонить Бекешину и предупредить, что задержится. Это как минимум…
Он снова посмотрел на часы и понял, что дело плохо. Филатов опаздывал уже на тридцать пять минут, а в офисе, помимо всего прочего, ждали дела – много дел, черт бы их побрал. “Дружба дружбой, – решил Бекешин, – а служба службой. Я тебе покажу молодых родственниц, кобелина ты этакий”.
Он взял со стола трубку мобильника и по памяти настучал указательным пальцем номер. В трубке потянулись длинные гудки, и чем дольше они тянулись, тем сильнее сосало у Бекешина под ложечкой. Когда стало совершенно очевидно, что трубку никто не возьмет, Бекешин сбросил набранный номер и задумчиво почесал щеку антенной мобильника.
«Оба-на, – сказал он себе. – А ведь дело пахнет керосином. Может, он уже давно остыл, а я ему названиваю, теряя на это драгоценное время…»
«Ладно, – решил он. – Черт с ними, с делами. Похоже, все завертелось без нашего участия, и в такой ситуации сидеть и ждать с моря погоды – самое худшее, что только можно себе вообразить. Я тут сижу, а этот его Палач, очень может быть, уже лезет по пожарной лестнице на крышу со снайперской винтовкой в зубах. Надо бросать все и ехать к старику. Может быть, убрав Фила, этот козел успокоится и оставит, наконец, меня в покое. А если нет, если мне хоть что-то не понравится – хоть одно слово, один косой взгляд, – выбью старому подонку его вонючие мозги и рвану на все четыре стороны, только меня и видели…»
«Давно пора, – пропищал в его голове посторонний тоненький голосок – тот самый, что однажды спас его от верной тюряги, помешав пристрелить Филатова. – Ждать дальше – значит испытывать судьбу. Хочешь испытать судьбу, старик? Рецепт простой. Засунь в задницу гранату, выдерни чеку и подожди четыре секунды – а вдруг не взорвется? Или стань на рельсы перед идущим грузовым составом, закури сигаретку и с этаким ироничным прищуром посмотри на тепловоз – а вдруг испугается и свернет? Давай, рискни, чего там… Двум смертям не бывать, правда?»
Он решительно потушил в пепельнице сигарету, решительно поднялся и очень решительно взял со стола “ругер”, мимоходом подумав, что раньше чертова железяка мирно лежала в дальнем углу шкафа под грудой полотенец и салфеток, а теперь вот болтается по всей квартире и все время находится под рукой наравне с телефоном и зажигалкой, как будто он не бизнесом занимается, а служит в полиции какого-нибудь Лос-Анджелеса, и не просто служит в полиции, а снимается в сериале про полицию – в одном из тех, где все время взрываются автомобили и бензоколонки, а бандиты бесперечь палят в полицейских из автоматического оружия. “Факн шит”, – пробормотал он, подражая голосу Аль Пачино, проверил барабан револьвера и затолкал оружие за пояс, прикрыв полой пиджака.
Он спустился вниз, пересек мощенный брусчаткой внутренний двор, все время чувствуя себя взятым на мушку, вышел на улицу и свернул за угол. Крытая платная стоянка, на которой ночевал его “чероки”, была расположена в двух кварталах, и он совсем не удивился, обнаружив, что джип стоит на месте с холодным движком. Филатов не вышел на работу, не позвонил и даже не ответил на его звонок, и из тысячи возможных причин Георгий выбрал одну, наиболее вероятную: старина Фил впервые в жизни сплоховал и получил пулю в затылок.
«Вот странно, – подумал Бекешин, садясь за руль. – Я же сам этого хотел, я мечтал об этом почти месяц, я делал все от меня зависящее, чтобы он поскорее откинул копыта, а теперь вот чувствую себя так, словно меня нагишом высадили на верхушку айсберга – холодно, неуютно, страшно, а вокруг полно белых медведей, и все голодные, и все облизываются…»
Он снова посмотрел на часы и торопливо завел двигатель. Нужно было торопиться. Часы показывали без чего-то десять, а это означало, что у него есть уникальный шанс поговорить со стариком с глазу на глаз без опасности быть подслушанным, записанным на пленку и вообще замеченным. Ровно в десять Горечаев совершал часовой променад по одной и той же аллее парка – изо дня в день, из года в год, в любую погоду и невзирая на любые обстоятельства. “Ничего, – подумал Бекешин, выводя джип со стоянки. – Это будет твоя последняя прогулка, старый козел…"
Уже выведя машину на улицу и разогнав ее до запрещенных ста километров в час, он запоздало похолодел, вспомнив, что даже не заглянул в двигатель и под днище. Впрочем, вряд ли Палач стал бы повторять его собственный прием, да и потом, думать об этом было уже поздно – не взорвался, и слава Богу.
"Господи, – подумал он, – ну до чего же не хочется! Не хочется бить, не хочется орать, хватать, ощущая под пальцами дряблую стариковскую кожу, липкую от холодного пота, и до смерти, до тошноты, до неудержимой рвоты не хочется стрелять – лично, своими руками, в живое, в мягкое, в беззащитное… Как бы это нам без всего этого обойтись? Ведь как когда-то было хорошо, спокойно, весело – без Горечаева, без “Трансэнерго”, без лейтенанта Фила, без Палача, без этого дурацкого миллиона… На кой хрен мне миллион в зоне? И уж тем более на том свете… Как бы это так устроиться, чтобы вот прямо сейчас лечь спать, а потом проснуться и обнаружить, что все это кровавое болото сгинуло, развеялось как сон, как поганый ночной кошмар… А? Не получится. Ох, не получится. Если сейчас лечь спать – в самом широком смысле, разумеется, – то есть риск просто не проснуться. Или проснуться за решеткой, и неизвестно, какой из двух вариантов предпочтительнее”.
«Сдохните, сволочи! – мысленно взмолился он. – Сами, без меня… Ну, что вам стоит? Не хочу я вас больше видеть, и убивать не хочу, и чтобы вы меня прикончили – тоже, знаете ли, как-то не хочется…»
Потом справа от него потянулась выкрашенная в черный цвет узорчатая чугунная решетка – какие-то пики, щиты с гербами, перевитые лентами толстые колбасы гирлянд, кисти какие-то, звезды, завитушки… Кончики пик и все декоративные элементы были перемазаны густо забитой уличной пылью и копотью позолотой, а за оградой буйно зеленел парк, и в этой зелени тоже было полно золотых пятен – осень, господа, ничего не попишешь. Унылая пора, очей очарованье…