Глава 10
Так уж случается, что люди, знающие друг друга, иногда абсолютно неожиданно встречаются в гостях у общих знакомых. Известный российский скульптор Савелий Ефимович Ямщиков праздновал пятидесятилетний юбилей. Ему не хотелось устраивать пышных торжеств, но тем не менее друзья не дали забыть об этой дате. Тем более дела у Ямщикова шли как нельзя лучше, в последние два года он едва успевал выполнять заказы, которые буквально десятками плыли к нему в руки.
Заказы были важные, как никак приятельские отношения с мэрами провинциальных городов сделали свое дело, и государственная казна денег на монументальную пропаганду не жалела. Объекты строились по всей стране.
Москва жила своей жизнью, и деньги к Савелию Ямщикову плыли не из столицы, тут царствовал Церетели. После знаменитого грузина Ямщикову доставались лишь крохи. Правда, и эти, малые столичные крохи дорогого стоили, в других российских регионах Савелий Ямщиков обскакал даже Церетели. И если в Соединенных Штатах проекты главного российско-грузинского скульптора оказывались ненужными, то небольшие скульптурки Савелия Ямщикова пришлись по душе и американцам. В Европе его тоже жаловали.
Последняя работа Савелия Ямщикова – памятник императору Наполеону для небольшого французского городка, название которого и сам скульптор выговорить не мог. Не мог, потому как слово было длинное, а Ямщиков был косноязычен. Наполеона он изготовил, как положено, в треуголке, с рукой, заложенной за борт сюртука.
Получил он за этот небольшой трехметровый памятник в стиле чистого реализма столько, как в лучшие времена советские скульпторы получали за пятиметрового Ильича для областного города. За эти деньги можно было купить пять новых иномарок, причем хороших. Но машины у Савелия были – две, и мастерская имелась шикарная, приватизированная почти за бесценок, – мэр Москвы поставил подпись под важной для Савелия бумагой.
Мастерская была огромная, скульптуры толпились по углам, как люди на коммунистическом митинге. Имелись среди изваяний и дважды, и трижды герои, космонавты и колхозницы со снопами, с серпами, сталевары с поднятыми забралами, сельские девицы с венками. А еще на стеллажах стояло много бюстов всевозможных градоначальников и известных политиков.
Даже Владимир Вольфович был тщательно протерт от пыли. Жириновского скульптор изобразил чуть ли не ямщиком – в знаменитой фуражке, такой же любой народу, как Ленинская кепка или солдатская буденовка.
Мастерская могла вместить человек пятьдесят, столько она и вместила. Торжества продолжались несколько дней. На торжестве один из приглашенных – Леонид Хоботов, облаченный по случаю юбилея коллеги в костюм, и увидел искусствоведа Болотову. Та со скептичной улыбкой рассматривала гипсовую скульптуру, иногда исподтишка делая снимки.
Он подошел к ней и подмигнул:
– Вот уж не думал встретить тебя здесь!
– Что яс поделаешь, Ямщикова я не люблю, но редакция журнала заказала о нем большую статью. Я человек подневольный.
– И меня тоже заказали?
– Нет, ты для души.
– И что хочешь о нем написать?
– Пока не знаю. Могу сказать лишь одно, что он на удивление плодовит.
– Он всегда таким был, – осклабился Хоботов, – сколько я его знаю, мечет скульптуры, как рыба икру.
Все они у него одинаковые, как чугунные болванчики.
Смотреть тошно!
– Тогда зачем пришли? – официально спросила Болотова.
– Коллега как-никак, преподавал в свое время у меня. Тупой тип, как все скульпторы. А амбиций – словно он Микеланджело или Роден. В начале этого застолья или, вернее сказать, сабантуя он рассказывал о своем Бонапарте, как будто это что-то такое.., покруче Роденовских «Граждан Кале» или «Давида» Микеланджело. Хотя, честно признаться, – Хоботов махнул широкой ладонью и уж, было, хотел сплюнуть себе под ноги, но удержался, – ни то, ни другое, ни третье мне не нравится.
– Зачем все-таки пришли?
– Хочу на бездарей посмотреть. Не каждый день такой паноптикум увидишь, да еще и в одном месте.
Церетели вот только нет, как-никак Ямщиков ему конкурент, отрывает кусочки от пирога. Один дедушку ваяет с золотой рыбкой, другой – работника Балду. Но ни тот, ни другой попа слепить не отваживаются, как-никак, с православием конфликтовать не хотят.
– Да и вы, по-моему, попов не лепили.
– Не лепил, не леплю и лепить не буду. Они за гранью эстетики. Вон, смотрите, смотрите, – и Хоботов взял за плечи Болотову, развернул ее, показывая на дальнюю стену, – видите, бюст патриарха? Все как положено, с крестом в голову ввинченном, в головном уборе, только что крест бриллиантами не выложил.
Ну и сволочь же, этот Ямщиков! Берется лепить то, за что браться не имеет права.
Хозяин застолья, виновник торжества, заприметив Хоботова, с приподнятой рюмкой двинулся к нему.
– О, Леонид, как я рад, что ты пожаловал!
– Я уже у тебя второй раз.
– Ну, сам понимаю, и у тебя полтинник не за горами, так что готовься, учись.
– Чему, Савелий? – со своим учителем Хоботов разговаривал на «ты».
– Как это чему – как встречать, как принимать, как провожать гостей. Хотя, думаю, ты это умеешь.
– Умею, – сказал Хоботов.
– Слыхал, у тебя дела идут ничего, но ни одной твоей скульптуры, к сожалению, не видел. Разве что на снимках. Хорошо ты устроился, все за границу со станка сходу сплавляешь.
– Я бы хотел в России оставлять, но здесь это никому не надо.
– Ты просто не хочешь идти к властям, говорить комплименты градоначальникам. Так бы и твои работы пришлись ко двору. Правда, они у тебя странноваты, слишком уж.., на любителя.
– Ты знаешь, Савелий, всем нравится только золотой червонец царской чеканки, а скульптура – не червонец.
– Это как сказать. Вон за первосвященника патриархия знаешь, сколько мне отвалила?
– Ну и сколько?
– Боюсь говорить. У нас церковь бедная, не поверишь мне, – По-моему, православная церковь вообще-то скульптур не признает.
– Как же, знаю, знаю… Не сотвори себе кумира, золотой телец.., и все такое прочее. А вот я тебе скажу, бюст патриарха мне Синод заказал, и самое главное, патриарх исправно приезжал ко мне, сидел вот здесь, – он показал на кресло, в котором сидела молодая артистка, закинув ногу за ногу, с сигаретой на отлете и с высоким бокалом шампанского в левой руке, – на этом же кресле сидел. На работу меня благословил, хотел поститься заставить. Так я ему и говорю: скульптор без мяса не может, силы ему нужны.
– Это точно, – пробурчал Хоботов.
– А вы, Наталья, что-то давно ко мне не заходили.
– Вот и зашла, – улыбнулась Болотова.
– А что бы так, без юбилея, без торжеств, по-дружески? Статейки ваши люблю, правда, злые они, но остроумные. Когда про других пишете, то обожаю читать, а когда про меня – злиться начинаю. Понимаю, что справедливо упрекаете, а душой принять не могу.
Ну, давайте, за мое здоровье, – набился на тост виновник торжества.
– Давай, живи долго, Савелий, успехов тебе, – рюмки встретились с легким звоном, и Савелий Ямщиков, заприметив помощника градоначальника по архитектурным вопросам, даже не извиняясь, а виновато улыбнувшись, заспешил навстречу. Тот держал в руках огромный букет ярко-красных роз. В мастерской зааплодировали.
– Вот так всегда, – пробурчал Хоботов, – мерзавец он, прогибается перед начальством, готов пыль с ботинок слизывать. А на хрена все это нужно – болваны, весь этот мраморный мусор, все это благолепие?
Ведь это же, Наталья, согласись, не искусство, и к искусству отношения не имеет.
Наталья пожала плечами. В общем-то, она была согласна с Хоботовым, согласна с его злостью.
– Развращают народ такие памятнички. Ему что патриарха, что Наполеона – лишь бы деньги платили. Кует металл, презренный металл.
– Так и вы же не бедствуете, Леонид.
– Я не бедствую. И если бы захотел, развернулся бы круче Ямщикова, и может, круче Церетели. Но мне это ни к чему, за всем этим нет легенды, нет мифа, и поэтому долго его болваны не проживут.