— Эх, князь, князь, — вздохнула она, — теперь ведь тебя хоронить надобно. Опять от тебя одни расходы! И что ты за человек? Ничего от тебя не видать, кроме разорения, — ни от живого не видать, ни от мертвого.
Подойдя к покойнику вплотную, она уже взялась было за верхний край покрывала, когда внезапно родившаяся в мозгу здравая мысль остановила ее.
— Господи, — крестясь, пробормотала княгиня, — да что ж это я, и впрямь с ума сошла?
С этими словами она отошла от князя и, распахнув дверь, кликнула горничную. Та прибежала, тяжело бухая босыми косолапыми ступнями. Княгиня велела ей немедля принести платье, в коем князя доставили домой. Платье это, еще не успевшее просохнуть и отвратительно пахнувшее тиной, было ей сию же минуту представлено. Беглый осмотр сюртука и жилета вновь подтвердил слова княжны Вязмитиновой: на одежде князя не было ни малейших следов пороховой гари. Даже несведущая в стрелковой премудрости Аграфена Антоновна понимала: если бы князь стрелял в себя, то почти наверняка в упор, потому что иначе ему было бы неудобно. А коли так, то пламя, которое вырывается из дула при выстреле, непременно опалило бы одежду в том месте, куда был приставлен пистолет.
Выходит, княжна не солгала ни словом, рассказывая Аграфене Антоновне о своих находках. Ложью могли быть и наверняка были высказываемые ею заверения в своем почтении и сочувствии. В душе девчонка наверняка злорадствовала, наслаждаясь каждым мгновением своего пребывания в доме поверженной соперницы. О, на ее месте сама Аграфена Антоновна, верно, лопнула бы от злорадства! В этом, по ее мнению, не было ничего зазорного и тем более странного. Странно было другое: зачем все-таки княжне понадобилось с нею откровенничать? Ведь она приехала в Курносовку исключительно ради разговора с княгиней — разговора, который, по большому счету, закончился ничем...
«Пугнуть решила, — вернулась к прежнему мнению княгиня. — Выложить все прямо в глаза и посмотреть, что я запою. Ан не тут-то было! Ничего, соплячка, мы с тобой еще посчитаемся!»
Потом она обернулась и посмотрела на тело князя. В глазах ее на мгновение появилось выражение жалости, но тут же погасло, уступив место холодной злобе.
— Погоди, — прошептала она, обращаясь неизвестно к кому. — Погоди у меня, негодяй! Ты еще попадешься мне в руки, не будь я княгиня Зеленская!
Со двора послышался стук подъехавшего экипажа — верно, приехал отец Евлампий. Княгиня наспех затолкала под комод ком сырого окровавленного тряпья, бывшего некогда платьем Аполлона Игнатьевича, и, нацепив на лицо маску сдержанной скорби, отправилась встречать батюшку.