— Что-то наверняка нашли, — сказал Хрунов. — Ломай-ка, братец.
Дважды повторять приказание не пришлось. Достав из котомки короткий лом и отобрав у Хрунова молоток, Ерема набросился на перегородку с яростью гунна, разносящего вдребезги мраморный дворец римского патриция. Не прошло и двух минут, как к его ногам упал первый выбитый из стены кирпич. После этого дело пошло легче, и вскоре перегородка рухнула, заставив компаньонов отскочить в сторону. Кирпичи гремящим водопадом хлынули на пол в облаках едкой вековой пыли, и в их беспорядочном стуке разбойникам послышался лязг металла.
— Господи, пресвятая Богородица! — неожиданно вскрикнул Ерема, испуганно шарахаясь еще дальше в сторону. — Свят, свят, свят!
Он перекрестился, неотрывно глядя на что-то лежавшее у самых его ног. Хрунов присмотрелся и увидел облепленный спутанными прядями обесцвеченных волос человеческий череп, таращивший на Ерему черные провалы глазниц и насмешливо скаливший длинные, как у лошади, желтые зубы.
Только теперь поручик заметил в куче кирпича кости и пыльные лохмотья истлевшей материи. За рухнувшей перегородкой открылась неглубокая ниша с вделанными в стену стальными кольцами, с которых, покачиваясь, свисали ржавые цепи. Заглянув в нишу, Ерема опять перекрестился.
— Что ты крестишься, дурак? — сердито спросил Хрунов. — Забыл, что ли, что тебя давно от церкви отлучили? Костей, что ли, не видал?
— Простите, барин, — опуская руку со сложенными щепотью пальцами, обескураженно пробормотал Ерема. — Это я с перепугу. Этакая страсть! Думали, золото, а тут мертвяк!
— Он мертвяк, а ты дурак, — буркнул Хрунов, не без некоторого внутреннего сопротивления входя в нишу. Под его сапогом противно хрустнула выбеленная временем кость. — Лют был царь Иван, и шутки у него были лютые. Ему ничего не стоило к золотишку охранника приставить — такого, чтоб дураки вроде тебя от него сломя голову бежали.
Он принялся тщательно выстукивать нишу, попутно пробуя каждый кирпич — не подастся ли под рукой, приводя в действие потайную пружину? Увы, кроме цепей и рассыпавшегося на куски скелета, в нише ничего не оказалось. Уходя, Ерема мстительно наподдал череп ногой, и тот, ударившись о противоположную стену коридора, с глухим треском разлетелся вдребезги.
В течение следующего часа они обнаружили и вскрыли еще две точно такие же ниши, в каждой из которых было по скелету. Ерема больше не пугался и не поминал имя Господа, а Хрунов и вовсе становился все веселее с каждой страшной находкой.
— Не печалься, борода, — сказал он Ереме, поворачиваясь спиной к последней нише. — Думается мне, что эти покойнички здесь неспроста. Может, это они казну царскую прятали? Сперва они сундуки схоронили, а после их самих замуровали, чтобы помалкивали. А? Значит, злато наше где-то поблизости!
После этого они работали еще часа два, но больше ничего не нашли, кроме источенных червями обломков дубовой бочки, коим на вид было лет сто, а то и все двести, да парочки дохлых кошек, чьи окоченевшие трупики были основательно обглоданы крысами.
— Все, — сказал на исходе второго часа Хрунов, с отвращением отбрасывая молоток. — К чертям свинячьим, надоело! И что за нужда была выстраивать под землею целый город? Айда наверх, борода. Там уже, наверное, темнеет. Как бы немец наш не ушел. Охота мне на него поближе поглядеть. Да и жрать, если честно, до смерти хочется.
Ерема молча сунул за пояс нож, придавил камнем остаток размотанного клубка, чтобы утром без труда вернуться на это же место, и вслед за Хруновым двинулся к выходу.
Снаружи, как и предполагал Хрунов, уже начало темнеть. Не выходя на улицу, компаньоны по замусоренной лестнице поднялись на верхнюю площадку башни, где скучал в одиночестве щербатый Иван, приставленный следить за немцем. Несмотря на безделье и скуку, наблюдатель оказался, как ни странно, трезв, чем весьма порадовал атамана. Хрунов выдал ему пару медяков на водку и отпустил, велев с рассветом снова быть на посту. После этого они с Еремой уселись в глубокой нише окна и перекусили остатками провизии, которые обнаружились в котомке. Уходя, щербатый Иван оставил на полу подзорную трубу, и теперь Хрунов, энергично жуя, время от времени подносил ее к глазу и поглядывал на вход в северную башню, через который попадал его конкурент. Отсюда, сверху, он мог видеть не только соседние башни, но и квадратные ямы, нарытые вдоль стен другим кладоискателем. С точки зрения поручика, это был самый глупый способ искать клад. Хрунов с сомнением покачал головой: неизвестный ему барин в пенсне, конечно, мог быть круглым дураком, но поручик хорошо усвоил преподанный княжной Марией урок и теперь не спешил с подобными выводами.
Пока Хрунов размышлял, жуя черствый хлеб с подсохшим козьим сыром, солнце село, и на улице сделалось темно. Махнув Ереме, атаман разбойничьей шайки быстро спустился вниз и, крадучись, двинулся к северной башне: упускать немца ему не хотелось, а в темноте от подзорной трубы мало проку. Приблизившись к башне, они прилегли за мощным откосом и стали терпеливо ждать, отмахиваясь от вышедших на вечернюю охоту комаров.
Немец появился где-то через час. По истечении этого промежутка времени, показавшегося Хрунову с Еремой неимоверно долгим, в дверном проеме северной башни блеснул осторожный луч света, который тут же погас. Послышался негромкий лязг металла, стук потревоженных камней, и на светлом фоне стены мелькнул темный силуэт.
В это время над гребнем стены взошла луна, осветив заросшее бурьяном, изрытое, заваленное обломками пространство, по которому, быстро удаляясь, двигалась округлая приземистая фигура, накрытая сверху треугольной шляпой. Разбойники двинулись за нею, стараясь держаться в тени и производить как можно меньше шума. Неуклюжий Ерема забыл обо всем остальном и едва не свалился в свежевыкопанную квадратную яму, которую оставили кладоискатели под предводительством неизвестного барина в пенсне. Хрунов успел поймать его за рукав и остановить на краю провала, в темноте казавшегося бездонным.
— Осторожно, дурень, — свистящим шепотом сказал Хрунов и, дернув за рукав, увлек Ерему за собой.
Выбравшись на улицу, где земля была относительно ровной, разбойники получили возможность сократить расстояние между собой и объектом слежки. Тевтон шел, смешно семеня короткими кривоватыми ногами, обутыми в крепкие сапоги, и всю дорогу сыпал отчаянной, хотя и произносимой вполголоса, немецкой бранью. Судя по доносившимся до Хрунова обрывкам фраз и резким движениям пухлых короткопалых рук, коими немец сопровождал свои бранные речи, он был не на шутку чем-то расстроен.
— Не ладится у германца дело, — вполголоса заметил Ерема, без переводчика уловивший смысл произносимых немцем слов.
— Видно, что не ладится, — так же тихо согласился Хрунов. — Поглядим, что дальше будет.
— А чего глядеть, — неожиданно возразил Ерема. — Прирезать его, и вся недолга.
Повернув голову, Хрунов увидел в его хищных глазах знакомый голодный блеск.
— Ты мне это брось, — строго сказал он, кладя руку на прикрытое ветхой тканью рубахи костистое плечо. — Опять за свое? Только пальцем его тронь, увидишь, что я с тобой сделаю.
— А я чего? — моментально переходя на привычный холопский тон, забормотал бородач. — Я ничего, так только... Глядеть мне на него тошно, ваше благородие, вот я и говорю: прирезать бы его, черта, чтоб перед глазами не маячил. А только без вашего барского дозволения я — ни-ни.
— Смотри у меня, — предупредил Хрунов и жестко сдавил Еремино плечо.
Пальцы у него были железные, и бородач невольно охнул от боли. Немец вдруг замер на месте и быстро оглянулся — так быстро, что Хрунов едва успел нырнуть в щель между домами и втащить за собой Ерему. Осторожно выглянув оттуда, он увидел, что тевтон все еще стоит посреди улицы, держа правую руку в кармане сюртука. Там, в кармане, у него наверняка лежало оружие.