Возвращаясь домой и изнемогая под грузом пакетов с едой, Андрей строил планы. Его основная задача — донести правду до читателей, а как только в дело вмешаются люди в штатском, все каналы утечки информации будут мгновенно перекрыты. Необходимо довести расследование до конца, да и восстановить материалы, отобранные у него бандитами Вареного, тоже не мешает.
Больше всего Андрея беспокоила та ниточка, за которую ему удалось ухватиться два месяца назад и которую сразу же грубо вырвали у него из рук. На одном конце ниточки кривлялся и произносил речи уголовник Вареный, ухитрившийся купить себе новую биографию и мечтавший усесться в мягкое думское кресло. Это было бы смешно, если бы не было так страшно. Кроме того, существовал второй конец ниточки, терявшийся где-то в заоблачных высотах — именно там, наверху, сидел невидимый кукловод и время от времени дергал за нитку, заставляя Вареного подпрыгивать и издавать звуки, казавшиеся окружающим осмысленными.
Именно этот кукловод интересовал Андрея в первую очередь. Почему-то Кареев сомневался, что люди в штатском рискнут его побеспокоить — скорее всего, у них для этого руки коротки. У него была одна надежда: отыскать того высокопоставленного мерзавца и попытаться дискредитировать его предавая огласке все его странные связи и сомнительные дела. Работа предстояла огромная, и на любом ее этапе можно было запросто свернуть себе шею, но Кареев больше не боялся — он пережил свой страх, как детскую болезнь. Что-то в нем раз и навсегда перегорело в тот самый день, когда сидя в гостиничном номере и наливаясь дешевым вином, он увидел по телевизору репортаж о первом взрыве жилого дома. Теперь он был готов идти до конца — без страха и надежды, просто потому, что был убежден в правильности выбранного пути.
Дома он свалил продукты в холодильник, не утруждая себя разобрать их и разложить по местам. Некоторое время он просто стоял у кухонного окна, глядя вниз и неторопливо куря, потом принялся бесцельно бродить по квартире, трогая предметы и вздыхая. Раньше он любил иногда посидеть дома, ничего не делая. Теперь же, когда ничегонеделание было вынужденным, ему вдруг захотелось действовать: мотаться по городу, встречаться с людьми, узнавать то, чего никто не знает, а потом сидеть за машинкой и слово за словом переносить на бумагу то, что удалось узнать, стараясь подать материал так, чтобы он, наконец, пробил дюймовую шкуру привыкшего ко всему отечественного обывателя и заставил его шевелить извилинами. Бездействие угнетало его, заставляя остро ощущать, как уходит драгоценное время.
В конце концов он решил позвонить Татьяне. Он не был уверен, что Татьяна обрадуется его звонку, но позвонить все-таки стоило: извиниться и попытаться все объяснить — и происшествие двухмесячной давности, и свое бегство, и то, что теперь от него лучше держаться подальше.
Некоторое время он колебался, но потом все-таки снял трубку и набрал номер. Ему ответил смутно знакомый мужской голос, и Кареев, так ничего и не сказав, нажал на рычаг, обрывая разговор: с братом Татьяны он был отлично знаком, и этот голос не принадлежал Игорю Тарасову. Андрей попытался припомнить, кто бы это мог быть, но у него ничего не вышло. Воспоминание ускользало, и в этом не было ничего удивительного: ему приходилось встречаться со столькими людьми, что их голоса и лица давно перепутались в памяти.
Махнув рукой, Андрей Кареев включил телевизор и повалился на диван, приготовившись бездельничать.
Илларион Забродов озадаченно пожал плечами и опустил трубку на рычаги.
— Кто звонил? — крикнула из кухни Татьяна.
— Некто, пожелавший сохранить инкогнито, — ответил Илларион, возвращаясь на диван.
Татьяна вошла в комнату, неся уставленный тарелками поднос. Илларион сунулся было помогать, но его помощь была отвергнута нетерпеливым взмахом руки, и он снова сел, стараясь не сильно разваливаться, хотя диван очень к этому располагал.
— И что сказал этот таинственный незнакомец? — поинтересовалась Татьяна, ловко сервируя стол.
— Он ничего не сказал, — ответил Илларион. — Услышал мой голос и бросил трубку. Из этого, между прочим, следует, что у меня есть соперник, и сегодня я сорвал его коварные планы.
— Ты сорвал не только его планы, — заметила Татьяна. — Открой бутылку, пожалуйста.
Илларион взял бутылку, внимательно изучил этикетку и, уважительно шевельнув бровями, вооружился штопором.
— Чьи же еще планы я сегодня сорвал, позвольте узнать? — с напускной свирепостью спросил он, завинчивая штопор в пробку.
— Например, мои, — ответила Татьяна.
— Ах, вот как? — возмутился Забродов. — У вас было назначено свидание?
— Нет, — рассмеявшись, сказала она. — Свидание было назначено у нас с тобой. На четыре часа. А сейчас три. Я планировала переодеться и, как положено хорошей хозяйке, накрыть стол до твоего прихода, а не после. А ты застукал меня в халате у плиты. Я тебе этого никогда не прощу.
— Беда, — Забродов вздохнул. — Ну, а если я соскучился?
— Часок мог бы и потерпеть, — сказала Татьяна.
— Сколько можно терпеть?! С самого утра терплю, между прочим. Что я, железный?
— Игорь утверждает, что да.
— Что он понимает, твой Игорь! Во мне нет ни грамма железа. Сплошное химически чистое золото. Отковырять тебе кусочек?
— Непременно, — сказала Татьяна, с трудом сдерживая смех. — Если можно, язык.
Забродов притворно вздохнул и мастерски извлек из бутылки пробку. Разливая по бокалам густую темно-красную жидкость с терпким ароматом муската, он в который уже раз с некоторым удивлением подумал о том, как резко изменилась в последнее время его жизнь.
Внешне все выглядело, как игра. Мещеряков, который в связи с творившимся вокруг кровавым бедламом сделался нервным и язвительным, со всей прямотой кадрового военного заявлял, что Забродов окончательно выжил из ума и забавляется какими-то детскими игрушками. Илларион не мог не понимать, что с точки зрения полковника ГРУ его теперешние действия и в самом деле могли показаться чепухой: человек его возраста, обладающий его профессиональными навыками, наверное, и впрямь выглядел смешно, пойдя работать спасателем и вдобавок ко всему влюбившись, как мальчишка.
Следя за тем, как легко и грациозно двигается, накрывая на стол, Татьяна, Илларион улыбнулся, припомнив, как все начиналось. Тогда, в конце августа, все получилось словно само собой: ночная драка, поездка на такси, удивленная мина Игоря Тарасова, когда они с Татьяной явились к нему домой, — события цеплялись одно за другое, хитро переплетаясь, как стальные кольца в руках фокусника. Тихо позванивали бокалы, со стен смотрели фотографии. На некоторых из них Илларион заметил знакомые лица и, помнится, подумал, что, узнай тогда, пятнадцать лет назад, об этих снимках тот же Мещеряков, сержант Тарасов мигом сделался бы рядовым и до конца службы просидел бы на губе.
Разговор тогда шел вроде бы ни о чем — происшествие на углу Ходынки и Пресненского Вала было не лучшей темой для застольной беседы, и потому его обсудили очень коротко. Татьяна казалась озабоченной и время от времени впадала в задумчивость, надолго замолкая и хмуря брови. Илларион вдруг поймал себя на том, что украдкой, исподтишка наблюдает за ней. Это, конечно, было чистой воды мальчишество, но в этой усталой женщине ему чудилось какое-то обещание. Что-то в том, как она улыбалась, говорила и хмурила брови, вселяло в него надежду: ему чудилось, что он наконец нашел то, что давно искал. Что именно он искал и почему решил, что это «что-то» есть в сестре Игоря Тарасова, Илларион не смог бы ответить даже под угрозой расстрела, но наваждение не проходило, и Забродов сдался: в конце концов, в этом не было ничего дурного.
Они разошлись далеко за полночь, да и то лишь после того, как хозяин вдруг начал клевать носом. Татьяна передумала оставаться у брата на ночь, и Илларион строго одернул себя; глупо было надеяться на продолжение после нескольких часов знакомства. Он вовсе не собирался торопить события, да и вообще ему казалось, что в данном случае следует для начала основательно поразмыслить: Татьяна не казалась ему подходящей кандидатурой для короткого романа, а для длительных отношений был неподходящим он сам.