– За тебя, Олежка! За тебя – моего лучшего друга. За этот чудесный вечер, который ты мне подарил. Я тебе правду скажу – никогда еще в жизни не было мне так хорошо!
– И за тебя, Сашка! Ты... Ты мне очень дорог...
Что ж ты, гад этакий, раньше не приезжал?!
Банда опрокинул в рот разом полстакана водки, на мгновение зажмурился и смачно хрустнул огурцом, снова принимаясь за уху. С набитым ртом он промычал:
– Пей. Черт с тобой, не захотел за себя – пей за нас. За то, что мы снова вместе...
Когда Олег выпил, Банда спокойно, как о чем-то обыденном, неспешно очищая рака, произнес:
– Я, Олежка, наемником был.
– Как? – чуть не поперхнулся друг. – В Карабахе, что ли? Или в Югославии? Ты что, серьезно?
– Нет, не в Карабахе и не в Югославии. Хуже, Олежка, – Банда запнулся на секунду, но продолжал уверенно и убежденно:
– Гораздо, друг, хуже, чем на любой войне. Шакалом я был настоящим, хуже "духа" любого...
II
Его московская жизнь закончилась внезапно, совершенно неожиданно как для самого Банды, так и для Виктора Алексеевича. Еще вчера он устраивал "разбор полетов" валютчикам у Курского вокзала, а сегодня уже вылетал из Шереметьева... снова в треклятый Таджикистан, даже не попрощавшись и не предупредив об этом своего шефа. Оставив в Москве квартиру, машину, без вещей, захватив с собой в дорогу только маленький кейс, куда сложил бритвенные принадлежности, пару тельняшек да палку немецкой колбасы и ветчину в вакуумной упаковке – на первое время.
Он покидал Москву точно таким же неприкаянным, не нашедшим себя, не связанным ничем, как и появился здесь два года назад...
В тот памятный вечер Банда, как обычно в последнее время, сидел в ресторане, коротая время и накачиваясь виски с тоником, и настойчиво искал повод подраться.
Заведение под сколь лирическим, столь и затасканным названием "Ласточка" было, впрочем, довольно необоснованно называть рестораном. Это была самая обыкновенная забегаловка, в которой в одном углу ханурики стаканами пили портвейн, в другом два спившихся интеллигента сосали уже третью бутылку сухача, а в третьем, жеманясь и похохатывая, блондинка совершенно неопределенного возраста пила водку, игриво позволяя своему соседу явно южных кровей страстно и довольно откровенно тискать себя за грудь.
Банде нравились такие забегаловки именно отсутствием сколько-нибудь аристократических манер, которыми нездорово увлекались в последнее время многие московские заведения. Каждое из них теперь претендовало на звание чуть ли не английского закрытого клуба, выставляя на дверях охрану из громил в смокингах и не позволяя посетителям приходить сюда в джинсах или спортивных костюмах. Между тем бдительное, можно даже сказать ревностное, отношение к внешности клиентов абсолютно не изменяло атмосферу и круг посетителей таких заведений – те же бандиты Черного могли оставить свои спортивные костюмы дома и облачиться в смокинги, став на один вечер псевдоаристократами. Алкоголики из "новых русских", обмывая очередной контракт в костюмах от Валентине и галстуках от Кардена, по-прежнему надирались по-черному, замызгивая свои крутые пиджаки майонезом и соусом, и ко всему прочему оказывались куда противнее этих милых и безобидных любителей портвейна, сидевших в "Ласточке". Портвейнщики, по крайней мере, не корчили из себя центр вселенной и не разговаривали с официантами надменно-снисходительно.
Именно поэтому в свободное от работы время, переодевшись в джинсовый костюм, Банда бродил по забегаловкам типа "Ласточки". Здесь всегда было проще, демократичнее, веселее. Здесь можно было нарваться на настоящую драку, без вмешательства охранников и вышибал. А именно повод к драке и искал каждый вечер Сашка, испытывая чуть ли не наркотическую потребность в сбросе энергии, в неожиданностях и опасностях, которые зачастую таили в себе пьяные драки в кабаках...
Банда не ошибся – повод подраться в тот вечер подвернулся довольно скоро.
В "Ласточку" зашли и шумно, громыхая стульями и матерясь, за столиком неподалеку от Банды устроились четверо парней. Таких Сашка про себя называл шпаной – молодые и пустоголовые, часто даже не служившие еще в армии, они нигде не работали, днем занимаясь мелким вымогательством, воровством или грабежами, а по вечерам до одури наливаясь водкой. Шпана никогда не работала на серьезную команду. В криминальном мире это были одиночки, которых притягивала романтика блатной жизни. Но жизнь эта, точнее представление о ней, у них заканчивалась на песенках Миши Шуфутинского типа "гоп-стоп, мы подошли из-за угла", а потому считали они себя, разок напугав учеников соседней школы, ну о-о-очень крутыми и непобедимыми и вели себя соответственно – нагло, развязно, цинично.
Именно шпану больше всего любил наказывать Банда. Ему очень нравилось наблюдать, как менялись лица этих пацанов, когда они встречали на своем пути серьезного соперника и получали достойный отпор. Чувствуя, как хрустят кости в выворачиваемом суставе руки, они вдруг волшебным образом снова превращались в детей и жалобно просили, пуская слезу: "Пустите, я больше не буду!" Наверное, в Банде пропадал все-таки хороший воспитатель.
В очередной раз услышав громогласный мат за столиком этой четверки. Банда встал и подошел к ним, заговорив подчеркнуто вежливо:
– Ребята, извините, конечно, что я помешал вам беседовать, но вы слишком громко ругаетесь. Нехорошо. Здесь столько женщин! Как вам не стыдно?
– Чего-чего?
– Я говорю, перестаньте ругаться. Вы ведь в общественном месте находитесь..., – Ты, козел вонючий, вали отсюда!
– И все же я вас еще раз прошу – перестаньте, – сдержался Банда. Обычно он не начинал драки сразу, поддразнивая соперников и всячески стараясь как можно больше распалить себя самого. Вот и теперь он вернулся к своему столику и спокойно принялся за очередную порцию виски с тоником.
Компания, как Банда и рассчитывал, совершенно не вняла его просьбам, и когда один из этой четверки во все горло начал взахлеб рассказывать дружкам, как классно он трахнул сегодня какую-то там Светку, Сашка в очередной раз встал и подошел к разгулявшейся компании: