Кроме того, Беатриса купила ампулу с цианистым калием – гораздо более смертельную, чем аспид Клеопатры. Беатриса была намерена проглотить ее, если когда-нибудь окажется хотя бы в пределах одного часового пояса с Малаки Константом.
Кроме того, произошел крах на бирже, который в числе других разорил и Беатрису Румфорд. Она купила акции «Галактической Космоверфи» по ценам от 151,5 до 169 долларов. К десятой перепродаже они упали до 6 и на этом замерли, дрожа на табло мелькающими цифрами десятых и сотых. А так как Беатриса покупала не только за наличные, но и в кредит, она потеряла все, в том числе и свой дом в Ньюпорте. У нее осталась только одежда, благородное имя да утонченное образование.
Далее, Малаки Констант по прибытии в Голливуд закатил вечеринку, и только теперь, на пятьдесят шестой день, она подходила к концу.
Далее, молодой человек, обросший самой натуральной бородой, по имени Мартин Корадубьян, назвался таинственным незнакомцем, которого пригласили в поместье Румфордов посмотреть на материализацию. Он был часовщиком из Бостона, ремонтировал часы на солнечных батарейках и был очень милый лгунишка.
Его россказни закупил журнал за три тысячи долларов.
Сидя в музее Скипа под винтовой лестницей, Уинстон Найлс Румфорд с удовольствием и восхищением читал рассказ Корадубьяна в журнале. Корадубьян врал, будто Румфорд сказал ему, что произойдет в десятимиллионном году от Рождества Христова.
В десятимиллионном году, по словам Корадубьяна, произойдет грандиозная генеральная уборка. Все документы, относящиеся к периоду между смертью Христа и миллионным годом нашей эры, свалят в одну кучу и сожгут. Это придется сделать, сказал Корадубьян, потому что всякие музеи и архивы займут столько места, что людям буквально негде будет жить.
Тот период в миллион лет, к которому относилась вся спаленная ветошь, будет подытожен в учебниках истории одной-единственной фразой: «После кончины Иисуса Христа начался период перестройки, длившейся примерно один миллион лет».
Уинстон Найлс Румфорд рассмеялся и отложил журнал со статьей Корадубьяна. Он больше всего на свете любил здорово закрученные розыгрыши.
– Десять миллионов от Рождества Христова, – сказал он вслух, – самый подходящий год для фейерверков, парадов и всемирных ярмарок. Самое время подкладывать порох под краеугольные камни и вытаскивать на свет божий контейнеры с посланиями потомкам.
Румфорд вовсе не разговаривал сам с собой. В Музее Скипа он был не один.
С ним была его жена Беатриса.
Беатриса сидела напротив него в кресле с подголовником. Она сошла вниз, чтобы попросить у мужа помощи в великой беде.
Румфорд невозмутимо заговорил о другом.
Беатриса, и без того похожая на привидение в своем белом пеньюаре, стала белее свинцовых белил.
– Человек – великий оптимист! – умиленно сказал Румфорд. – Только подумай – надеется, что наш вид протянет еще десять миллионов лет, – как будто человек так же приспособлен к жизни, как черепаха! – Он пожал плечами. – Что ж – может, люди и дотянут до десятимиллионного года – из чистого упрямства. Как ты думаешь?
– Что? – сказала Беатриса.
– Угадай, сколько продержится род человеческий? – сказал Румфорд.
Из-за стиснутых зубов Беатрисы прорвался вибрирующий, пронзительный, непрерывный звук такой высоты, что человеческое ухо его почти не воспринимало. Этот стон звучал жутко, угрожающе, как свист стабилизаторов падающей бомбы.
И грянул взрыв. Беатриса опрокинула кресло, бросилась на скелет и швырнула его в угол, так что кости загремели: Она смела все начисто со стеллажей Музея Скипа, разбивая экспонаты о стены, дробя их об пол.
Румфорд был ошеломлен.
– Боже правый, – сказал он. – Что с тобой стряслось?
– Ах, ты разве не знаешь? – истерически выкрикнула Беатриса. – Тебе надо объяснять? Можешь читать мои мысли!
Румфорд прижал ладони к вискам, широко раскрыл глаза.
– Помехи и шум – больше ничего не слышу, – сказал он.
– А чему же там еще быть, кроме шума! – сказала Беатриса. – Меня вот-вот выкинут на улицу, мне хлеба купить будет не на что – а мой муж посмеивается и предлагает поиграть в угадайку!
– Да ведь это не просто игра! – сказал Румфорд. – Я спрашивал, сколько протянет род человеческий. Мне казалось, что это позволит тебе взглянуть на собственные дела как бы в перспективе.
– К черту род человеческий! – сказала Беатриса.
– А ведь ты его частица, – сказал Румфорд.
– Тогда я попрошусь, чтобы меня перевели в обезьяны! – сказала Беатриса. – Ни один муж – обезьян не будет стоять, сложа руки, когда у его обезьянихи отнимают все кокосовые орехи. Ни один орангутанг не подумает отдавать свою жену в космические наложницы Малаки Константу из Голливуда, Калифорния!
Выпалив эти ужасные слова, Беатриса вдруг успокоилась. Она устало покачала головой.
– Сколько же протянет род человеческий, мудрец?
– Не знаю, – сказал Румфорд.
– А я-то думала, ты все знаешь, – сказала Беатриса. – Загляни в будущее, чего тебе стоит.
– Я заглядываю в будущее, – сказал Румфорд, – и я вижу, что меня не будет в Солнечной системе к тому времени, когда род человеческий вымрет. Так что для меня это такая же тайна, как и для тебя.
В Голливуде, Калифорнии, голубой телефон в хрустальной телефонной будке возле плавательного бассейна Малаки Константа заливался звоном.
Всегда прискорбно, когда человек падает ниже любого животного. Но еще более прискорбно падение человеческое, если ему были предоставлены все земные блага!
Малаки Констант спал мертвецким сном пьяницы, лежа в сточном желобе своего плавательного бассейна, изогнутого в форме почки. В стоке застоялось с четверть дюйма тепловатой воды. Констант был в вечернем костюме: зеленовато-голубые шорты и смокинг из золотой парчи. Костюм промок до нитки.
Он был совершенно один.
Когда-то бассейн скрывался под неровным ковром плавучих гардений. Но стойкий утренний бриз отогнал цветы к одному краю бассейна, как будто свернул одеяло в ногах кровати. Свернув одеяло, ветерок открыл дно бассейна, усеянное битым стеклом, вишневыми косточками, спиральками лимонной кожуры, «почками» пейотля, апельсиновыми дольками, консервированными оливками, маринованным луком. Среди мусора валялся телевизор, шприц и обломки белого рояля. Окурки сигар и сигарет – некоторые были с марихуаной – болтались на поверхности воды.
Плавательный бассейн был совсем не похож на спортивное сооружение, а смахивал на чашу для пунша в преисподней.
Одна рука Констаята свесилась в бассейн. Под водой у него на запястье поблескивали золотом часы на солнечной батарейке. Часы остановились.
Телефон не умолкал.
Констант что-то пробормотал, но не пошевелился.
Звонок умолк. А потом, через 20 секунд, снова зазвенел.
Констант застонал, сел, застонал.
Из глубины дома послышался энергичный, деловитый топоток – стук каблучков по выложенному плитками полу.
Сногсшибательная красотка с волосами цвета меди прошла от дома к телефонной будке, бросив на Константа заносчивый и презрительный взгляд.
Она жевала резинку.
– Да? – сказала она в телефон. – А, это вы. Ага, проснулся. Эй! – крикнула она Константу, Голос у нее был резкий, как у галки. – Эй ты, звездный кот! – орала она.
– Ум-м? – сказал Констант.
– Тут с тобой хочет говорить тип, что заправляет твоей компанией.
– Какой компанией?
– Вы какой компании президент? – спросила блондинка по телефону. Ей ответили. – «Магнум Опус», – сказала она. – Рэнсом К. Фэрн из «Магнум Опуса», – сказала она.
– Скажи ему – скажи, что я позвоню попозже, – сказал Констант.
Женщина повторила это Фэрну, выслушала ответ.
– Он говорит, что уходит.
Констант, шатаясь, поднялся на ноги, потер ладонями лицо.
– Уходит? – тупо повторил он. – Старый Рэнсом К. Фэрн уходит?