— О чём?
Григорий посмотрел на девушку, засмеялся:
— Твои очки все в брызгах дождя. Ты, наверно, ничего не видишь?
— Вижу! В конце концов! Почему ты тянешь?
— Я жду, когда ты сама мне всё расскажешь.
— Что расскажу?
— У вас на фабрике, в мастерской, где ты работаешь, одну за другой увольняют молодых портних...
— Откуда ты узнал об этом? — перебила Анна.
— Узнал. Уволили Катерину Заславскую, Елену Плучек, а вам хоть бы что. — Анна молчала. — Или их справедливо уволили?
— Нет конечно! У Елены отец работает машинистом на железной дороге, а Катя живёт со стариками родителями. И ещё сестрёнка. Её заработок — единственный источник существования всей семьи.
— Аня! — перебил на этот раз Григорий. — Прости, ты меня удивляешь! Ты не знаешь, что делать? Для чего тогда все наши занятия, книги? Помнишь, у Августа Бебеля? Женщина, которая осознала себя равноправной с мужчиной в борьбе за социалистический образ жизни, должна от него не отставать в поступках и действиях. Вот и действуйте в своей мастерской!
— Как? — спросила Анна Прейс.
— Надо вернуть на работу уволенных портних!
— Но каким образом вернуть, Гриша?
— Ты не знаешь каким?
Анна опять молчала. Вокруг них неистовствовал ливень, ветер врывался под крышу, неся дождевую пыль; становилось холодно. Молнии вспыхивали реже, гром лишь глухо, сердито урчал — гроза уходила за город, но тёмное небо по-прежнему висело низко, тяжело, и ливень, похоже, собирался перейти в затяжной осенний дождь.
— Уволенных портних вернуть на работу можно только одним способом, — заговорил Григорий, и в голосе его была жёсткость. — Бастовать! Забастовка вашей мастерской, а еше лучше всей фабрики, если остальные вас поддержат. Главное требование забастовщиков — вернуть на работу уволенных. Можно подумать и о других требованиях, пока экономических. — Каминский зло усмехнулся. — Пока!
— Гриша, но на нашей фабрике никогда не бастовали!
— На многих фабриках Минска никогда не бастовали. Но ведь когда-то всё начинается в первый раз! И, Аня, для чего тогда мы? Мыс тобой знаем многих портних и портных с вашей фабрики, они ходят на занятия нашего литературного кружка, читают книги из нашей библиотеки. Разве они не поддержат забастовку?
— Поддержат!
— Тогда вот что. Завтра собери человек пять-шесть самых надёжных людей, все вместе встретимся, можно у нас. Обсудим, как и что. Вместе напишем требования, которые вы предъявите администрации. И — вперёд! Надо действовать, Аннушка!
Девушка смотрела на Григория, и хотя стёкла её очков покрылись дождевой влагой, всё равно было видно: глаза Анны сияют.
— А сейчас... Вот тебе, Аня, мой пиджак, набрасывай на голову, и побежали. Похоже, дождь зарядил надолго. Твои хлопцы нас наверняка заждались.
— Но ведь ты сразу промокнешь в одной рубашке!
— Ерунда! Пробежаться под дождём — одно удовольствие. Ну? Давай руку!
Из дневника Анны Прейс
«Надо же! Мы бастуем пятый день! Притом нашу мастерскую поддержали вторая и четвёртая мастерские, и получается, бастует почти вся фабрика, больше восьмидесяти человек. Требования к администрации помог написать Гриша Каминский. Так у него всё это быстро получилось. Собрались мы у него, еле втиснулись в каморку, всего пять человек, а он говорит: «Ну, вот и весь стачечный комитет в сборе». И тут же мы написали свои требования. Вернее... они уже были у него все в голове, он сам их предложил, и вот — удивительно! — ведь он не работает на нашей фабрике, а требования были именно наши. И первым пунктом стояло: не возобновим работы, пока в мастерскую не будут возвращены Катерина Заславская и Елена Плучек. Потом ещё несколько пунктов: об улучшении санитарных условий, о штрафах, чтобы каждый из них был обоснован и объяснён портным. Получается так, что Гриша давно всё это знает, и я думаю: не первую забастовку он помогает организовать. Вообще я должна признаться себе, что Григорий Каминский мне нравится всё больше и больше. Он бесстрашный, прямой, с ним удивительно свободно себя чувствуешь, об этом мне в один голос говорят все наши работницы и портные. Но тут я ещё должна признаться: на меня Гриша не смотрит как на женщину, я для него товарищ по борьбе, хочу верить — надёжный товарищ. Что же, так и должно быть в наше революционное время.
Но я отвлеклась. Интересно! Никогда не думала об этом. Вот если мой дневник попадёт кому-нибудь в руки через пятьдесят или через сто лет... Можно ли будет по моим запискам представить наше время, нас, нашу борьбу? И Григория Каминского? Наверное, нет, слишком неумело моё перо.
Ну как описать тот первый день, когда мы пришли в контору, забастовочный комитет из пяти человек, и я положила на стол управляющему Зацейло Геннадию Павловичу лист бумаги с нашими требованиями? И он, всегда такой важный, надменный, в своём наглаженном клетчатом костюме, вдруг остолбенел, прочитав наши требования, потом налился кровавым цветом, затопал ногами в лакированных ботинках, заорал: «Как? Забастовка? Забастовка на нашей фабрике?» «Да, — сказала я, — забастовка. И она будет продолжаться до тех пор, пока вы не удовлетворите все наши требования». «Да я всех в Сибирь! Сейчас же полицию...» Наш управляющий прямо задохнулся. А ему Алесь Садович и говорит: «Всех, кто у вас на фабрике работает, в Сибирь не загоните. И законы надо знать, забастовки разрешены царским манифестом девятьсот пятого года». Об этом нам Гриша растолковал. Геннадий Павлович прямо дара речи лишился. А мы спокойно вышли из его кабинета, над письменным столом там висит огромный портрет Николая Второго в мундире с золотыми погонами, уж не знаю, кто там в них русский самодержец, генерал или ещё кто.
Потом... опять, как выразить всё это словами? Особое, захватывающее чувство: мы в своей мастерской не работаем, мы все вместе, и мы — сила, которой страшится начальство. А наша старшая, Мария Ивановна Звягина, и сам управляющий придут в мастерскую, уже смирные, никакого тебе гнева, голосами умильными просят: приступайте к работе, мы ваши требования рассмотрим, постараемся дать положительный ответ. Мы в ответ своё: «Сначала дайте положительный ответ, тогда мы и к работе приступим». И молчат наши швейные машинки, утюги холодные. А я... Как сказать? Представляю, что всю эту картину нашей забастовки Гриша видит. Ну, что ли, в окно глядит, никем не замеченный. Наверняка он рад, что мы так держимся.
День проходит, второй. Мы в мастерскую являемся, а к работе — ни одной рукой. На третий день Мария Ивановна привела двух столяров, и они на окнах очень скоро форточки сладили. Сколько мы об этом управляющему в ножки клонились, — только брезгливо отмахивался. И вот — извольте бриться! Одно из наших требований удовлетворено. А вечером явился Геннадий Павлович в своём клетчатом костюме, правда не очень-то отглаженном: каждый штраф будет объявлен всем работающим в мастерской. Так! Он своё: «А теперь, господа, приступайте к работе. Вы прежде всего сами себя обкрадываете». Я в ответ: «Работу возобновим, как только вы восстановите в правах двух наших подруг, несправедливо уволенных». Опять налился кровью управляющий Зацейло, однако никакого крика и топанья ногами. Вышел молча и даже дверью не хлопнул.
Каждый вечер я встречалась с Гришей и рассказывала обо всём, что происходит на фабрике. Вчера он сказал: «Они уже почти сдались. Главное — вы должны всегда помнить и осознавать: за вами правда. И сила. Держитесь! Выполнят все ваши требования, никуда не денутся». Я и сама чувствую всем своим существом: хозяева боятся нас, и правильно Гриша говорит: никуда они не денутся!
Гриша, Гриша! Как жаль, что ты не работаешь портным в нашей мастерской!»
...Установились ясные звонкие дни. Тепло, блестит на солнце невесомая паутинка. Но нет времени даже на часок выбраться на природу, просто так побродить по улицам, пойти на Немич, погулять по её высокому берегу — воздух здесь особенно чист, пропитан запахами белорусской осени — запахом опавших листьев, влажной земли, дымком от костров ботвы и мусора, которые жгут на огородах. Напряжённые занятия в гимназии — Гриша подумывает об экстернате, занятия в нескольких нелегальных кружках, которыми он руководит; поручения Минского комитета РСДРП, и это уже подпольная работа. Не только дня не хватает, зачастую и ночи.