— Ну зачем тебе возиться с этими несносными «архивными юношами», — сказал он, ревнуя Пушкина к «Московскому вестнику». — Ради них ты готов обделить «Северные цветы».
— Нет же, нет! — успокоил друга Пушкин. — Однако же я пытаюсь создать лучший в России европейский журнал.
— Забавно, — снова сказал Дельвиг. — Но что же ты готовишь для «Северных цветов»?
— Свои мысли, замечания, отрывки из писем...
— Прочитай что-нибудь на память...
— Истинный вкус, — произнёс Пушкин, — состоит не в безотчётном отвержении такого-то слова, такого-то оборота, а в чувстве соразмерности и сообразности.
— Дай это для «Северных цветов», — сказал Дельвиг и слабо махнул рукой сверху вниз, как бы решая этим вопрос. — Ещё что-нибудь.
— Учёный без дарования подобен тому бедному мулле, который изрезал и съел Коран, думая исполниться духа Магометова.
Дельвиг опять слабо махнул рукой сверху вниз, а массивная его голова склонилась на жирную грудь, будто ему было лень держать её прямо.
— Ну, ещё...
Анне Керн этот разговор показался скучным.
— Вам что-нибудь забавное рассказывал Лёвушка? — спросила она у Пушкина с невинным выражением лица.
Пушкин тотчас понял, о чём она спрашивает.
— Да, он признался мне, что от вас без ума.
Полуулыбка появилась на губах Анны Керн, и Пушкин вдруг постиг с совершенной ясностью: красивая хищница выпустила свои коготки. Впрочем, брат не младенец, к тому же далеко. Но он, Пушкин, здесь, в Петербурге! И он посмотрел на Анну Петровну упорным, многообещающим взглядом. Она потупила глаза.
— Проезжаю по Дворцовой площади — над Зимним государев штандарт! — поделился Сергей Львович своими впечатлениями. — Его императорское величество благополучно пребывает в Петербурге.
— Почему же ты не сказал сразу? — спросила Надежда Осиповна.
Итак, его родители по-прежнему жили придворными новостями.
Да, так оно и было. Сергей Львович приподнял руку с растопыренными пальцами, на которые надеты были кольца. Старый слуга тотчас понял бы желание барина. Новый был бестолков.
— Газету, дурак. — Сергей Львович сразу пришёл в раздражение, — «Его величество государь император Николай Павлович... изволил приехать из Ораниенбаума в Кронштадт на катере, который был буксирован пароходом...» Сейчас очень модно отправляться морем на прогулку в Кронштадт, — пояснил он сыну, естественно отставшему от жизни петербургского хорошего общества. — «...Был поднят императорский штандарт, — продолжал он читать, — крепость, фрегаты и другие корабли на рейде стреляли из всех орудий...»
Упоминание о стрельбе из орудий опять оживило тревоги нежной матери о младшем сыне.
— Посмотри, пишут ли что-нибудь о войне на Кавказе? — сказала она мужу.
— Нет, та chere, — успокаивающе ответил Сергей Львович. Он осознал свою оплошность. — И вообще эта война разве что в манёврах отдельных отрядов...
— Что же ещё ты дашь для «Северных цветов»? — спросил Дельвиг.
— Ну, если хочешь, мою заметку о книге путешественника Ансело[340] «Шесть месяцев в России». Хотя обо мне господин Ансело упоминает весьма лестно, но вообще о русской словесности говорит с откровенной пренебрежительностью. И я почитаю его тон оскорбительным. Мне вообще оскорбительно поведение наше перед всяким иностранцем. Мы забавляем его вознёй дворового мальчишки с собакой или русской пляской и сами хохочем. А он печатает в Европе — не мерзко ли? Господину Ансело, видишь ли, интересны лишь мои антиправительственные стихи. А моя судьба из-за этих стихов? А мои истинные шедевры? А Третье отделение? Всё это для него безразлично: подай ему оппозицию к правительству... Как-то досадно, знаешь...
— Забавно, — сказал Дельвиг. — А наши журналы? — Он вздохнул. — «Московский телеграф» заботится не о красоте и совершенстве, а лишь о промышленности и купеческом сословии... «Вестник Европы» никак не сдвинется с закостенелых своих позиций...
— Зато Булгарин и Греч издают частную газету, которой разрешены политические обзоры! — воскликнул Пушкин. — Вот и нам бы издавать газету, самовластно завладеть общественным мнением...
И этот разговор показался скучным Анне Петровне.
— Вы знаете, что ваш брат написал мне стихотворение, и прекрасное стихотворение, — сообщила она Пушкину. — II a aussi beaucoup d’esprit[341]. — Она разжигала страсти.
Пушкин не успел ответить: она прочитала в его лице то, что ей было нужно, и, опередив его, обратилась к Дельвигу:
— Милый барон, прочитайте же нам что-нибудь своё!..
Дельвиг противиться не мог. Сняв очки с толстыми стёклами, он, не повышая голоса, ровно, будто играя на свирели, читал-музицировал:
Пушкин пришёл в восхищение. Он считал, что публика недостаточно ценит его друга как поэта, и восхищался тем, что Дельвиг пренебрегал вниманием публики.
Слушая, Надежда Осиповна откинула голову, а Пушкин, поражённый, замер: он заметил ещё один участок совсем тёмной кожи.
— Маman, — сказал он, — вы помните много преданий о вашем дедушке? — Негритянское его происхождение с некоторых пор мучительно занимало его. Если в человеке есть исключительность, если он не похож ни на кого другого, для этого должны быть какие-то причины. В чём причина, того, что его жизнь и сама судьба особые от начала и до конца? Не в негритянском ли его происхождении? — Маman, — произнёс он неожиданно лихорадочной скороговоркой, — я с детства наслышан о вашем дедушке, но всё это анекдоты. Ваш дядя Пётр успел передать мне бесценный документ, однако в нём лишь положение при дворе и служба... Но его характер, личные свойства, история женитьбы...
Надежда Осиповна неохотно поддержала эту тему.
— Что сказать тебе, Александр... — Она помедлила. За столом как-никак сидели гости. Впрочем, все были вполне свои люди. — Моя мать и я сама в детстве были весьма несчастливы...
— Я знаю, maman, да, да, ваш отец имел весьма горячий характер и вряд ли был создан для мирной семейной жизни... — Не этот ли именно вопрос самого его волновал? — Но характер вашего дедушки...
— Ах, Боже мой, Арина видела его в Суйде... она лучше расскажет тебе...
— Я понимаю, maman, понимаю, но... — Он пристально смотрел на участки тёмной кожи на её лице и шее.
Сергей Львович посчитал нужным вмешаться.
— Я покажу тебе кое-что... — Он поднял руку, однако и на этот раз новый денщик оказался вполне бестолковым. Сергей Львович раскричался и успокоился лишь тогда, когда в руках его появилась старинная черепаховая табакерка. — Вот, — сказал он, — ты видишь легендарного Ганнибала, верного слугу самого Петра Великого. — В крышку табакерки был вставлен медальон-миниатюра. — Подарок самого императора.
Пушкин жадно вглядывался в странное, необычное, производящее впечатление угрюмой жестокости лицо арапа.
— Но, maman, каков он был... в семейных своих отношениях? — спросил он напряжённым голосом.
— Ах, Боже мой... — Надежде Осиповне было неловко. — Что могу я сказать тебе? Свою первую жену, красавицу гречанку, высватанную им у негоцианта, он подвешивал на кольцах и пытал за то, что она родила ему белую девочку... Он уверовал в её измену. Ну, что говорить... Он был необузданно ревнив. Ты это хотел знать?
Пушкин побледнел. Да, именно это он хотел знать, потому что он испытал незабываемые бешеные муки ревности с женой негоцианта Амалией Ризнич.
XXIX