Давно молва расписала мне твою привлекательность: ведь все о ней говорят, но впервые она воочию предстала предо мной. И тем больше я восхищен твоей красотой, чем глаза сравнительно со словом дают лучшее представление о предмете. Кто не был пленен твоим танцем? Кто, взглянув, не влюблялся? Полимния и Афродита — у богов, но обеих их ты представляешь нам на сцене, насколько это вообще достижимо, так как они украсили тебя этим даром[40]. Назвать тебя ритором, сказать, что ты живописец? Ведь ты рисуешь события, воплощаешь в движении какие угодно речи; ты — красноречивое отображение всей природы. Но вместо красок и слов ты пользуешься выразительностью своих рук и разнообразными телодвижениями; словно какой-нибудь фаросский Протей[41], всякий раз, кажется, принимаешь новый образ под звуки сопровождающей танец песни. Слушатели в восхищении встают со своих мест, стройно кричат в знак одобрения, размахивают руками и одеждами потрясают. А после представления садятся где-нибудь, и один объясняет другому шаг за шагом движения твоего бессловесного красноречия, и каждый зритель в своем восторге превращается в пантомима. Ты искусно подражаешь только знаменитому Карамаллу[42] и потому несравненно изображаешь все. Даже вполне серьезному человеку позволительно вкушать от даруемых тобой радостей — ведь забава подчас отдых от серьезного. Как государственному гонцу мне на быстром коне приходилось побывать во множестве городов, в том числе я посетил и старый, и новый Рим[43], но такой красавицы ни там, ни здесь не встречал. Счастливы поэтому те, кому судьба даровала Панарету, намного превосходящую всех искусством и красотой!
Однажды вечером какой-то молодой человек долго прогуливался перед глазами понравившейся ему женщины. Другая остановилась подле нее и, толкнув ее локтем, сказала: «Клянусь Афродитой, милая, этот юноша ради тебя ходит здесь и распевает свои песни; он очень хорош собой. Смотри, с каким вкусом окаймлен его легкий плащик, как пестр вытканный на нем узор, как прекрасно юноша поет! Мне кажется, он очень следит и за своими красивыми волосами. Любви ведь свойственно — и это одна из ее прекрасных сторон — заставлять влюбленных тщательно заниматься своей наружностью, даже если до тех пор они совсем пренебрегали этим». «Эротами клянусь,— ответила та, - мне до него при всей его красоте нет дела: он спесив и считает, что один достоин любви и непременно должен нравиться. Пожалуй, он сам назвал себя Филоном[44], так как воображает, что удивительно мил, смотрит на всех свысока и до крайности заносчив. Я терпеть не могу влюбленного, уверенного, что он превосходит красотой свою любимую, и думающего, будто дарует красоту в обмен на красоту, причем величайшую на малую. Посмотри, какую шутку я сыграю с этим гордецом, и насладись как следует тем, что я сейчас буду говорить: „Меня желает какой-то человек, обезумевший от любви, но я не удостаиваю его даже кивка; он напрасно без устали шагает по моему переулку и без всякого толка поет: для моих ушей тщетно и еще более неискусно, чем либитрии[45]. А ему нисколько не стыдно досаждать мне. Клянусь обеими богинями, вместо него я, в конце концов, прячу лицо". Так она говорила и еще многое в таком же роде, разыгрывая неприступную гордость и при этом подбирая платье, чтобы молодой человек увидел ее стройные голени и маленькие изящные ноги. Обнажала она и другие части тела, насколько это было допустимо, одним словом, всячески разжигала молодого человека. Он же, разобрав ее слова (женщина шептала так громко, что юноша должен был все слышать), отвечает: «Говори, что угодно и сколько угодно. Ты ведь смеешься не надо мной, красавица, а над Эротом. Можно надеяться, что этот стрелок так жестоко тебя ранит, что, валяясь у меня в ногах, ты будешь молить об облегчении своего страдания». А насмешница, глядя искоса и, как делают женщины, ударяя пальцами правой руки по ладони левой, презрительно отвечала: «Это я-то! Ах ты, несчастный! Что б мне, во имя Харит, не дожить до этого! Напрасно обольщаешься: думаешь, что красив, и поэтому веришь, что дождешься, когда Эрот отомстит за тебя. Продолжай же бесполезно петь и не спать по ночам, волнами страсти бросаемый туда, где, как говорится, ветер не дает ни пути, ни стоянки. Ты не получишь ничего, чем я владею, ни моих грудей, ни моих объятий, ни моих поцелуев, но не избавишься, я думаю, от желания».
Что это у Кохлиды за манера обходиться со мной? Что у нее на уме, когда она от одного сейчас же переходит к другому? Я, клянусь богами, просто погибаю от всего этого. Невозможно больше ломать голову, невозможно мучиться, придумывая разгадку. Все равно мне ничего не понять, словно на белом камне натянут белый плотничий шнурок[46]. Кто может достигнуть цели, если она непрестанно движется? Одним словом, клянусь богами, я не знаю, что делать. Недаром ее имя Кохлида[47]. Ты сам влюблен в нее, вот и объясни мне, почему она так непостоянна. А если и ты не знаешь, как сладить с этой варваркой, попробуй, дорогой друг, спросить... То она ведет себя, точно влюблена, и разжигает во мне страсть, так что я полон лучших надежд, то — Кохлида меняется почище котурн[48] — надменно отталкивает того, кого только что жаждала, и снова лишает меня всякой надежды, внезапным своим непостоянством уподобляя мою душу покрову Пенелопы[49]. Что делать? Что со мной будет? Какие невыносимые муки! Какой чудовищный нрав! До чего же эта вконец избалованная женщина портит свое редкое обаяние! Вразумлять ее или молить — все равно что петь глухому песни. То-то она гонит меня прочь, как я ни противлюсь, сколько ни люблю ее, хотя меня не легко прогнать. Поэтому, Тимократ, я уже не разделяю с тобой этой твоей страсти: ведь быть мужчиной — значит отчетливо видеть все возможности и не обременять себя ненужными печалями. Все же остальное, что связывает нас узами дружбы, пусть не омрачит зависть! Пусть Кохлида самой переменчивостью своего нрава приносит тебе радость и пусть ты будешь с нею много удачливее меня.
Книга вторая
Это письмо заключает просьбу за Харидема. О, милая Пейто[50], будь мне помощницей, дай этим словам, которые я сейчас пишу, удачное свершение! Пусть будут они, как говорят, моей молитвой! Так вот — этот юноша тебя любит, Калика, и горит от зажженного тобою сладчайшего огня; он долго не протянет: жизнь его висит на волоске — он превратился в тень — если ты откажешь ему в спасении, которое в твоей власти. Аполлон, отвратитель зла[51], пусть твою красоту, женщина, никто не попрекнет убийством, пусть толпа Эринний[52] не накинется на твои прелести! Ты на Харидема в обиде — я знаю. Действительно, он виноват. Но совершил промах по молодости лет и уже достаточно наказан — пусть смерть не будет возмездием за его провинность. Обдумай все, ради богов, и подражай, насколько это возможно для женщины, своей Афродите[53]. Она властвует над огнем, повелевает колчаном, но и Хариты сопровождают богиню. А ты, стоит на тебя взглянуть, зажигаешь, стоит заговорить — ранишь. Скорее уврачуй Харитами страдающего. Ты несешь огонь, но имеешь и воду. Затуши же сама не медля разожженное тобою пламя. Так я говорю, умоляя. А то, в чем хочу тебя наставить, остается сказать. Я верю, чрезвычайно приятно заставить юношей немного волноваться: это не дает им пресытиться любовными наслаждениями и показывает, что гетеры тоже испытывают любовь. Но если это делать без нужды, влюбленные начинают тяготиться. Один приходит в раздражение, второй посматривает на другую. Быстр Эрот — то он приходит, то улетает. Исполненный надежды, он летит на крыльях; лишившись надежды, обычно теряет перья. Поэтому уловка гетер в том, чтобы, постоянно откладывая наслаждение, надеждой на него удерживать юношей в своей власти. Многие из них уже подбирались к Харидему, всячески склоняя его к любви, и более предприимчивая обязательно умудрилась бы залучить, не зарекись юноша после тебя делить любовь с другой. Так вот, обходись с теми, кто лишь представляется влюбленным, как подобает гетере, а с теми, кто действительно любит, более сердечно. Слушайся меня, соблюдай меру. Смотри, как бы, по пословице, мы не порвали веревку, слишком туго натягивая ее, и как бы гордость не перешла у тебя ненароком в надменность. Знаешь, как Эрот ополчается на гордецов? Кроме того, ты, красавица, торгуешь плодами, и они слаще тех, которые растут на деревьях. Поэтому тебе, вероятно, известно, что долго хранить плоды не годится. Давай своим покупателям вовремя собирать их в твоем саду. Скоро ведь ты станешь старым деревом, а ценители телесной красоты любят не дольше, чем длится ее расцвет, который тешит им взор. Скажу иначе, чтобы ты лучше поняла, и не устану поучать тебя разными примерами. Женщина — как луг; что для луга цветы, то для женщины красота. Пока весна — на лугу трава и яркие цветы, кончается весенняя пора, отцветают цветы, и луг старится. Опять-таки, когда уходит молодость женщины и исчезает красота, какие остаются радости?! Ведь Эрот обычно сторонится безобразного и увядшего тела. Где цветение и благоухание, там селится и живет Эрот. Но зачем я так много говорю, зачем учу дельфина плавать? Смягчи же, красивейшая из женщин, свою душу, пусть душа будет еще прекраснее, чем твое тело, чтобы люди о тебе говорили «как она красива и как добра!» А роза, даже если никто ею не наслаждается, вянет. Ты кивнула в знак согласия, дорогая? Конечно же, кивнула: я знаю, как ты переменчива и как сговорчива. Поэтому я спешу к тебе и приведу юношу, который через меня возвещает тебе звенящую металлом весть. Жезл ведь у направляющегося к гетерам вестника должен быть вавилонского золота[54]. Прости ему прошлое, будь благодарна за настоящее и ласково обходись с твоим Харидемом впредь.
40
Панарета — исполнительница пантомима. Этот театральный жанр, очень популярный в IV—VI вв., держался на искусстве солиста, который в сопровождении музыкальных инструментов и хора певцов изображал в танце большей частью какой-нибудь мифологический сюжет, один играя все роли. Полимния — одна из Муз: была связана с пантомимой и потому тут упоминается; Афродита упомянута в связи с красотой Панареты.
41
Морской старец Протей, живший, согласно мифу, на о. Фарос вблизи Александрии, обладал способностью воплощаться в различные образы.
42
Карамалл — знаменитый пантомим.
43
Новый Рим — Константинополь.
44
Филон — распространенное мужское имя; женщина обыгрывает его значение «милый», «приятный».
45
Либитрии — племя, жившее в Пиерии (Македония) и считавшееся воплощением тупости и незадачливости.
46
Плотничий шнурок, применявшийся для обозначения прямых линий на камне, предварительно намазывался суриком.
47
Имя Кохлида намекает на то, что у гетеры не прямой характер: оно заимствовано из «Диалогов гетер» Лукиана.
48
Котурн — здесь имеется в виду не твердый и высокий котурн трагического актера, а использовавшийся служителями культа Диониса мягкий сапог, который, как чулок, годился на обе ноги. Поэтому котурном называли человека, склонного к неожиданным переменам настроений и точек зрения.
49
Согласно мифу, Пенелопа, супруга Одиссея, чтобы избавиться от притязаний осаждавших ее во время отсутствия Одиссея женихов, обещала им сделать выбор тогда, когда кончит ткать начатый покров. Еженощно она распускала то, что ей удавалось соткать за день.
50
Пейто — богиня убеждения, спутница Афродиты.
51
Аполлон-отвратитель зла — фигура преимущественно народной религии.
52
Эриннии — богини, мстящие за убийство.
53
Афродита, богиня любви, мыслится покровительницей гетеры Калики, и потому богиня ей «своя».
54
Жезл — непременный атрибут вестника; жезл отправляющегося к гетере вестника — звонкая монета.