— Вот что, Архипыч, приведи ко мне Никиту!
— Когда прикажете?
— Да попоздней, когда барышня ляжет, да и в девичьей улягутся. Он где?
— Да я уже на новом месте его устроил, как приказали.
— Наказывал, что я тебе говорила? Да? А он что же?
— «Да я все перезабыл, говорит, что и было; чуть ли не два десятка лет прошло», — говорит.
— Хорошо, но все же я сама накажу ему, крепче будет.
— Вестимо, ваше сиятельство, крепче, это вы правильно: то наша речь холопская — то княжеская.
— Так приведи!
Княгиня снова осталась одна в своем кабинете и пробовала заняться просмотром хозяйственных книг, но образ Никиты — мужа Ульяны, которого она никогда в жизни не видала, — рисовался пред ее глазами в разных видах. Ей даже подумалось, что он явился выходцем из могилы, чтобы потребовать у нее отчета в смерти его жены. Княгиня задрожала.
Это настроение было, по счастью, прервано докладом, что ужин подан. Однако княгиня почти ничего не ела. Ожидаемая беседа с Никитой, по мере приближения ее момента, все сильнее и сильнее волновала ее.
Наконец ужин кончился. Княжна Людмила, поцеловав у матери руку и получив ее благословение на сон грядущий, удалилась в свою комнату. Княгиня направилась в кабинет, рядом с которым помещалась ее спальня.
— Федосья! — окликнула она, подойдя к двери спальни.
— Что прикажете, ваше сиятельство? — появляясь в дверях, спросила горничная и наперсница княгини.
— Войди сюда! — сказала княгиня и, когда Федосья приблизилась, спросила: — Ты слышала, Никита вернулся?
— Слышала, ваше сиятельство, слышала, как с неба упал.
— Что ты об этом думаешь?
— Да что же думать, ваше сиятельство? Побродил, побродил, добродился до того, что, говорят, кожа да кости остались, ну, домой и пришел умирать.
— А не ровен час, болтать будет.
— Какой уж болтать? Говорят, еле дышит.
— Так-то так, а все же я велела Архипычу привести его сюда: наказать ему хочу молчать, а главное — не видеться с Таней, чтобы он ей чего в голову не вбил.
— Это вы правильно, ваше сиятельство: тогда с нею совсем сладу не будет, и теперь уж…
Федосья остановилась.
— Что теперь? — взволнованно спросила княгиня.
— Девки болтают, будто она по ночам не спит, сама с собой разговаривает, плачет.
— Замуж девку отдать надо.
— Вот это, ваше сиятельство, истину сказать изволили. Ох, надо пристроить бы девку, да в дальнюю вотчину.
За дверями в кабинет раздался в это время топот ног.
— Вот они и пришли, потом поговорим. Впусти, Федосья!
Федосья пошла к двери, и вскоре на ее пороге появился Архип в сопровождении другого мужика. Княгиня невольно вздрогнула при взгляде на последнего.
«Выходец из могилы», — мелькнула в ее уме мысль.
Действительно, вошедший вместе со старостой Никита Берестов имел вид вставшего из гроба мертвеца. Одежда висела на нем, как на вешалке. Видимо, весь он состоял из одних костей, обтянутых кожей. Лицо землистого цвета, с выдававшимися скулами, почти сплошь обросло черными волосами, всклоченными и спутанными; такая же шапка волос красовалась на голове. А среди этой беспорядочной растительности горели каким-то адским блеском черные как уголь глаза.
Никита взглянул ими на княгиню и, казалось, приковал ее к месту. Но это было лишь мгновение — Берестов упал в ноги ее сиятельству и жалобным, надтреснутым голосом произнес:
— Не губите, ваше сиятельство!
Несколько оправившись, княгиня пришла в себя. Обдумывая это свидание с беглым дворецким ее покойного мужа, она хотела переговорить с ним с глазу на глаз, выслав Архипыча и Федосью, но теперь не решалась на это. Остаться наедине с этим «выходцем из могилы» у нее не хватало духа.
«Кроме того, — неслось в голове княгини соображение, — и Архипыч, и Федосья — свидетели прошлого, они знают тайну рождения Татьяны и тайну отношений покойного князя к жене Никиты. Их нечего стесняться».
Она решила их оставить в кабинете.
— Встань! — властно сказала она. — Бог тебя простит.
Беглец приподнялся с пола, но остался на коленях. Его глаза были опущены; они не смотрели на княгиню, и последняя внутренне была очень довольна этим.
— Живи, доживай свой век на родине, но только чтобы о прошлом ни слова! — сказала она. — У меня есть на дворне дочь твоей жены, так с нею тебе и видеться незачем.
— На что мне она? — как-то конвульсивно передернувшись, тихо произнес Никита. — Не до нее мне… умирать пора.
— Зачем умирать? Поправляйся, живи на покое, но не смутьянь, а то, чуть что замечу, не посмотрю, что хворый, в Сибирь сошлю.
В голосе княгини слышались грозные ноты.
— Не извольте беспокоиться, ваше сиятельство, отсохни мой язык, коли слово о прошлом вымолвлю. Вот оно где у меня, прошлое! — указал Никита на шею. — А девчонку эту я и видеть не хочу.
— Тогда будет тебе хорошо. Теперь ступай, я все сказала.
Никита с трудом поднялся с колен и поплелся вслед за вышедшим из кабинета Архипычем.
IV
РОКОВОЕ ОТКРЫТИЕ
Оба они двинулись по направлению к деревне и шли некоторое время молча. Первым нарушил молчание староста:
— Княгиня-то у нас, что говорить, душа-барыня. Правда, под горячую руку к ней даже не приступайся, а потом отойдет…
— Ишь, какая!
— Теперь хоть тебя взять. Пожалела, как я сказал, что хворый ты, умирать пришел.
— Известное дело, умирать.
— Я к тому и говорю, что пожалела; правда, на тебя тоже властно да строго зыкнула, а все же говорит: «Живи, поправляйся».
— Сердобольная! — с иронией в голосе заметил Никита.
— Ну, теперь подь к себе, спи спокойно! — сказал староста, поравнявшись со своей избой.
— Прощенья просим, — ответил Никита, снимая шапку.
Староста прошел в ворота своего дома, а Берестов направился далее к околице, за которою стояла отведенная ему избушка Соломониды.
Последняя была одинокая вдова-бобылка, древняя старуха, когда-то бывшая дворовая, фаворитка отца княгини Полторацкой, когда тот был холост. После женитьбы князя она была сослана из барского дома и поселена в построенной ей нарочно избушке, в стороне от крестьянских изб. В этом ее жилище было две комнаты с чисто вытесанными стенами, узорчатое крылечко, а за избушкой был выстроен сарай. Тут же был навес для лошадей, а от двора шло место для огорода.
Соломонида жила в своей избушке, получая увеличенную месячину, как говорили крестьяне, «всласть», с единственным запретом — ходить на барский двор. Исполнить этот запрет ей было тем легче, что вскоре после своей женитьбы отец княгини Вассы Семеновны покинул Зиновьево и поселился в своем соседнем маленьком именье Введенском. Барский дом стоял пустым, дворня была переведена в Введенское, на барский двор и так ходить было незачем. Он оживился только с выходом замуж Вассы Семеновны, поселившейся с мужем в Зиновьеве; но в нем начались новые порядки, в обновленной дворне были новые люди, с которыми Соломониду ничто не связывало, а потому она жила уединенно и не только избегала ходить на барский двор, но даже сторонилась крестьян. Она как бы ушла в самое себя и жила не настоящим, а прошлым.
По селу Соломонида прослыла «знахаркой», и к этому присоединялось подозрение в колдовстве. Последнему способствовали уединенная жизнь и нелюдимость Соломониды, а главное — огромный черный кот, сидевший на крыльце ее избушки. Соломонида пользовала крестьян разными травами, прыскала наговоренной водой от «сглазу» — словом, проделывала такие таинственные манипуляции, которые в то темное, суеверное время заставляли ее пациентов быть уверенными, что она, несомненно, имеет сношение с «нечистой силой».
Месяца за два до появления в Зиновьеве Никиты Берестова Соломонида умерла, и притом так же таинственно для людей, как и жила. Никто не присутствовал при ее смерти, никто не голосил у ее постели. За несколько дней до кончины ее видели копошившейся около своей избы, а затем не видали ее несколько дней. Нужды до нее на деревне не было, а потому на это обстоятельство не обратили особенного внимания. Только случайно зашедшая в избу бабенка, желавшая посоветоваться об усилении удоя «буренки», которая вдруг стала давать молока меньше прежнего, увидала Соломониду лежавшею на лавке со сложенными на груди руками. Баба дотронулась до этих рук и, взвизгнув на всю избу, бросилась вон, прибежала в деревню и всполошила всех. Отправились в избу Соломониды и действительно убедились, что она умерла. Кот тоже оказался околевшим. Доложили княгине, и по ее приказанию, несмотря на то что «колдунья» не сподобилась христианской кончины, ее похоронили после отпевания в церкви на сельском кладбище и даже поставили большой дубовый крест.