— К барину? — спросил он. — Уехал с визитом.
— Ну вас к ляду с вашим барином, — лукаво улыбнулась Ириша. — Урвалась на минутку. Семь-ка,[12] думаю, посмотрю, не завел ли мой Яков какую ни на есть зазнобушку. Испытать захотела, словам-то мужчин тоже верить, ох, погодить надо.
— Ну, уж касательно меня это, совсем напротив, — весь сияя от счастья, произнес Яков, все стоя перед Иришей в передней и любуясь ее стройной фигуркой, одетой по-модному.
— Так гостью тут на торчке и принимать будете? — спросила, улыбаясь, молодая девушка.
— Ах, я телятина, пожалуйте ко мне в горенку!
— То-то же.
Так начались счастливые дни для Якова Никандровича, как звали полным именем лакея Неволина. Посещения «от себя», а не «от барыни», Ириши участились, она сама даже как будто привязалась к своему поклоннику, с которым ее связывало секретное поручение барыни. Предупредительная любезность, возможное исполнение капризов, маленькие подарки, все льстило самолюбию Ириши и заставило ее, если не любить, то «уважать», выражаясь жаргоном петербургских горничных, Якова Никандровича. Расспросы о барине, однако, повторяем, были безрезультатны, несмотря на то, что влюбленный Яков готов был выложить все перед своей возлюбленной.
— Занимается, ездит по визитам, у себя принимает больных, — вот все, что мог рассказать о жизни Неволина его лакей.
— А барыни-то у вас бывают?
— Больные бывают.
— Ну, может, эта болезнь-то одна прилика?
— Нет, этого не заметно. Можно сказать, что этого нет. Я сам диву даюсь. Молодой, из себя красивый, а живет монах монахом.
— Не врешь?
— Перед вами-то… Да я как на духу.
— Так-таки совсем и живет без женского сословия?
— Может, где сам бывает, мне не известно, а чтобы у нас, ни-ни…
Ириша все неукоснительно докладывала Матильде Францовне. Та была недовольна, хотя видела, что ее наперсница искренна и получала сведения из верного источника.
«Пожалуй, и впрямь не подкопаюсь под них…» — кусала Руга себе губы.
Случай — этот слуга дьявола — пришел к ней на помощь.
Однажды, заехав утром к Якову, когда Федор Осипович только что уехал в больницу, Ириша застала своего возлюбленного за уборкой комнат и вместе с ним вошла в спальню Неволина.
Вдруг в глаза молодой девушки бросился лежавший на мраморной доске умывальника осыпанный бриллиантами медальон на золотой цепочке.
— Это чей?.. — схватила она его. — Ты чего же мне, пес, врал, что никакого женского сословия у твоего барина не бывает, что монах-де он монахом. Ишь расписывал, а что это, мужская вещь, по-твоему, забыла зазнобушка ранним утречком…
Яков насилу мог прервать разглагольствования Ириши.
— Экая беда какая. Схоронись ко мне в горенку. Сейчас, значит, вернется.
— Кто вернется, она?
— Какая там она, никакой тут «ее» нет. Баринов медальон, завсегда на нем, на теле носит. Только второй раз позабывает, умываясь, так в первый раз приехал назад бледный, весь дрожит… и прямо к умывальнику.
— Рассказывай, рассказывай, так я и поверила… — заметила Ириша, продолжая любоваться медальоном. — Хорошая вещица, дорого стоит.
В это время в передней раздался сильный прерывистый звонок.
— Он… Положи на место и схоронись.
Ириша вздрогнула от звонка, положила на умывальник медальон и скрылась в комнату Якова. Это действительно возвратился Федор Осипович и прямо прошел к себе в спальню и, взяв забытый медальон, тотчас же уехал.
Ириша убедилась, что Яков ей не врал.
«А все-таки, значит, зазнобушка у него есть», — решила молодая девушка.
— Может, померла она, в память носит… — высказал свое соображение Яков.
— Может быть… — согласилась Ириша.
В тот же день Матильде Францовне была доложена ею во всей подробности история с медальоном, который был точно описан молодой девушкой.
— Ты говоришь, в виде сердца?..
— Так точно-с.
— Весь осыпан бриллиантами?
— Да-с…
— Хорошо, ступай… Благодарю тебя… Это очень важно… Можешь взять себе мой бархатный лиф, шитый стеклярусом.
Ириша поцеловала руку у своей барыни и вышла.
«Это тот медальон, который граф подарил своей жене в день ее рождения», — решила Руга.
Она на другой же день при свиданьи сообщила об этом графу Стоцкому.
На этом и была расставлена сеть графине Надежде Корнильевне, если бы Наташа, подслушав разговор двух графов, не приняла меры и не свела гнусных замыслов интриганов к нулю.
Наташа застала Федора Осиповича дома.
— Доложите, — сказала она Якову.
— Как прикажете? — спросил тот, приняв ее за барыню.
— Скажите, что Наталья Ивановна.
Яков доложил.
— Проси сюда! — сказал Неволин, догадавшись сейчас, кто была посетительница, и, встав от письменного стола, начал ходить нервными шагами по кабинету.
— Ты от барыни? — дрожащим голосом спросил он, когда Наташа вошла в кабинет, плотно притворив за собою дверь.
— Никак нет-с… Не от их сиятельства, а по поводу их…
— То есть, как это? Что случилось?
— Пока еще ничего, Федор Осипович, а может случиться, ой, нехорошее дело для их сиятельства.
— Что такое? Говори…
Наташа, не торопясь, обстоятельно передала содержание подслушанного ею разговора между графом Стоцким и графом Петром Васильевичем.
— Если теперь узнают, что медальона у графини нет, беда будет, — заметила она.
— Я с ним не расстанусь, — как-то болезненно выкрикнул Неволин.
— Понимаю-с я, даже очень, что вам, Федор Осипович, тяжело, а все надо придумать, как и графиню из беды вызволить. Я вот футлярчик от медальона принесла. Где он куплен, значит…
Она остановилась.
— Что же дальше? — спросил Федор Осипович, глядя на нее помутившимися глазами.
Перспектива расстаться с медальоном, который он хранил как святыню, отняла у него способность соображать.
— Может, подумала я, в магазине точно такой же найдете медальон… — продолжала Наташа.
— А, понимаю… Давай футляр.
Наташа подала.
— А если я не найду, что тогда? — спросил Неволин.
— Придется, Федор Осипович, хотя на время отдать его, чтобы не подвести барыню.
— О, Боже мой… Теперь открыты магазины?
— Надо быть, открыты… еще не поздно.
— Едем.
Неволин отпер ящик письменного стола, вынул оттуда все свои сбережения за последнее время и, сунув деньги в карман, вышел вместе с Наташей в переднюю и затем, надев с помощью своего лакея пальто, вышел из квартиры.
Яков ничего не подозревал, предположив, что барин уехал к больной.
К счастью Федора Осиповича, у ювелира Иванова оказался медальон точь-в-точь такой же, как был у него.
Заплатив, не торгуясь, за него триста шестьдесят рублей, он отдал его Наташе.
В тот же вечер последняя подала футляр с медальоном графине;
— Он возвратил! — побледнела Надежда Корнильевна, хотя, как припомнит читатель, сама собиралась взять его обратно у Неволина.
— Нет, нет-с… Разве он с ним расстанется, умрет скорее, чем отдаст… Это другой.
— Я не понимаю.
Наташа рассказала все по порядку.
— Благодарю тебя, ты истинный друг… — сказала растроганная графиня.
Таким образом, козни графа Стоцкого и певицы Руги были на этот раз разрушены.
XXVIII
РАЗБИВАЮЩИЕСЯ МЕЧТЫ
Елизавета Петровна Дубянская была отчасти права.
Любовь Аркадьевна Селезнева хотя еще смутно, но начинала понимать, что, доверившись любимому человеку, сделала непоправимую жизненную ошибку.
Перспектива вечной, как ей казалось, близости к любимому человеку, наполнившая все ее существо сладким трепетом, через несколько дней после бегства сменилась томительным гнетущим сомнением.
Беглецы на лошадях, чтобы замести след, доехали до Колпина, где сели в купе первого класса и прямо поехали в Москву.
Не останавливаясь в Белокаменной, Неелов с похищенною им «невестою», каковою Любовь Аркадьевна считала себя, и каковой считал ее первое время совершенно искренно и Владимир Игнатьевич, отправился во вновь купленное имение.
12
А ну, давай, ну-ка.