Легкая тень омрачила чело Бонасье, настолько легкая, что д’Артаньян ничего не заметил.
— И мы будем вознаграждены за нашу поспешность? — продолжал галантерейщик слегка изменившимся голосом, чего д’Артаньян опять не заметил, как только что не заметил мгновенной тучки, омрачившей лицо достойного человека.
— О, только бы ваше предсказание сбылось! — смеясь, сказал д’Артаньян.
— Я говорю все это, — отвечал галантерейщик, — единственно для того, чтобы узнать, поздно ли вы придете.
— Что означает этот вопрос, милейший хозяин? — спросил д’Артаньян. — Уж не собираетесь ли вы дожидаться меня?
— Нет, но со времени моего ареста и случившейся у меня покражи я пугаюсь всякий раз, как открывается дверь, особенно ночью. Что поделаешь, я ведь не солдат.
— Ну так не пугайтесь, если я вернусь в час, в два или в три часа ночи. Не пугайтесь даже в том случае, если я не вернусь вовсе.
На этот раз Бонасье побледнел так сильно, что д’Артаньян не мог этого не заметить и спросил, что с ним.
— Ничего, — ответил Бонасье, — ничего. Со времени моих несчастий я подвержен приступам слабости, которые находят на меня как-то внезапно, и вот только что я почувствовал, как по мне пробежал озноб. Не обращайте на меня внимания, у вас ведь есть другое занятие — предаваться своему счастью.
— В таком случае, я очень занят, так как я действительно счастлив.
— Пока еще нет, подождите — вы ведь сказали, что это будет вечером.
— Что ж, благодарение богу, этот вечер придет! И, быть может, вы ждете его так же нетерпеливо, как я. Быть может, госпожа Бонасье посетит сегодня вечером супружеский кров.
— Сегодня вечером госпожа Бонасье занята! — с важностью возразил муж. — Ее обязанности задерживают ее в Лувре.
— Тем хуже для вас, любезный хозяин, тем хуже для вас! Когда я счастлив, мне хочется, чтобы были счастливы все кругом, но, по-видимому, это невозможно.
И молодой человек ушел, хохоча во все горло над шуткой, которая, как ему казалось, была понятна ему одному.
— Желаю вам повеселиться! — отвечал Бонасье замогильным голосом.
Но д’Артаньян был уже слишком далеко, чтобы услышать эти слова, да если бы он и услыхал, то, верно, не обратил бы на них внимания, находясь в том расположении духа, в каком он был.
Он направился к дому г-на де Тревиля; его вчерашний визит был, как мы помним, чрезвычайно коротким, и он ни о чем не успел рассказать толком.
Г-на де Тревиля он застал преисполненным радости. Король и королева были с ним на балу необычайно любезны. Зато кардинал был крайне неприветлив.
В час ночи он удалился под предлогом нездоровья. Что же касается их величеств, то они возвратились в Лувр лишь в шесть часов утра.
— А теперь… — сказал г-н де Тревиль, понижая голос и тщательно осматривая все углы комнаты, чтобы убедиться, что они действительно одни, — теперь, мой юный друг, поговорим о вас, ибо совершенно очевидно, что ваше счастливое возвращение имеет какую-то связь с радостью короля, с торжеством королевы и с унижением его высокопреосвященства. Теперь вам надо быть начеку.
— Чего мне опасаться до тех пор, пока я буду иметь счастье пользоваться благосклонностью их величеств? — спросил д’Артаньян.
— Всего, поверьте мне. Кардинал не такой человек, чтобы забыть о злой шутке, не сведя счетов с шутником, а я сильно подозреваю, что шутник этот — некий знакомый мне гасконец.
— Разве вы думаете, что кардинал так же хорошо осведомлен, как вы, и знает, что это именно я ездил в Лондон?
— Черт возьми! Так вы были в Лондоне? Уж не из Лондона ли вы привезли прекрасный алмаз, который сверкает у вас на пальце? Берегитесь, любезный д’Артаньян! Подарок врага — нехорошая вещь. На этот счет есть один латинский стих… Постойте…
— Да-да, конечно, — отвечал д’Артаньян, который никогда не мог вбить себе в голову даже начатков латыни и своим невежеством приводил в отчаяние учителя. — Да-да, конечно, должен быть какой-то стих…
— И, разумеется, он существует, — сказал г-н де Тревиль, имевший склонность к литературе. — Недавно господин де Бенсерад[65] читал мне его… Постойте… Ага, вспомнил!
Это означает: опасайтесь врага, приносящего вам дары.
— Этот алмаз, сударь, подарен мне не врагом, — отвечал д’Артаньян, — он подарен мне королевой.
— Королевой! Ого! — произнес г-н де Тревиль. — Да это поистине королевский подарок! Этот перстень стоит не менее тысячи пистолей. Через кого же королева передала вам его?
— Она дала мне его сама.
— Где это?
— В кабинете, смежном с комнатой, где она переодевалась.
— Каким образом?
— Протянув мне руку для поцелуя.
— Вы целовали руку королевы! — вскричал г-н де Тревиль, изумленно глядя на д’Артаньяна.
— Ее величество удостоила меня этой чести.
— И это было в присутствии свидетелей? О, неосторожная, трижды неосторожная!
— Нет, сударь, успокойтесь, этого никто не видел, — ответил д’Артаньян.
И он рассказал г-ну де Тревилю, как все произошло.
— О женщины, женщины! — вскричал старый солдат. — Узнаю их по романтическому воображению. Все, что окрашено тайной, чарует их… Итак, вы видели руку, и это все. Вы встретите королеву — и не узнаете ее; она встретит вас — и не будет знать, кто вы.
— Да, но по этому алмазу… — возразил молодой человек.
— Послушайте, — сказал г-н де Тревиль, — дать вам совет, добрый совет, совет друга?
— Вы окажете мне этим честь, сударь, — ответил д’Артаньян.
— Так вот, ступайте к первому попавшемуся золотых дел мастеру и продайте этот алмаз за любую цену, которую он вам предложит. Каким бы скрягой он ни оказался, вы все-таки получите за него не менее восьмисот пистолей. У пистолей, молодой человек, нет имени, а у этого перстня есть имя, страшное имя, которое может погубить того, кто носит его на пальце.
— Продать этот перстень! Перстень, подаренный мне моей государыней! Никогда! — вскричал д’Артаньян.
— Тогда поверните его камнем внутрь, несчастный безумец, потому что все знают, что бедный гасконский дворянин не находит подобных драгоценностей в шкатулке своей матери!
— Так вы думаете, что меня ждет какая-то опасность? — спросил д’Артаньян.
— Говорю вам, молодой человек, что тот, кто засыпает на мине с зажженным фитилем, может считать себя в полной безопасности по сравнению с вами.
— Черт возьми! — произнес д’Артаньян, которого начинал беспокоить уверенный тон де Тревиля. — Черт возьми, что же мне делать?
— Быть настороже везде и всюду. У кардинала отличная память и длинная рука. Поверьте мне, он еще сыграет с вами какую-нибудь шутку.
— Но какую же?
— Ба! Разве я знаю это? Разве не все хитрости дьявола находятся в его арсенале? Самое меньшее, что может с вами случиться, — это что вас арестуют.
— Как! Неужели кто-нибудь осмелится арестовать солдата, находящегося на службе у его величества?
— Черт возьми! А разве они постеснялись арестовать Атоса? Одним словом, мой юный друг, поверьте человеку, который уже тридцать лет находится при дворе: не будьте чересчур спокойны, не то вы погибли. Напротив — и это говорю вам я, — вы должны повсюду видеть врагов. Если кто-нибудь затеет с вами ссору — постарайтесь уклониться от нее, будь зачинщик хоть десятилетним ребенком. Если на вас нападут, днем или ночью, — отступайте и не стыдитесь. Если вы будете переходить через мост — хорошенько ощупайте доски, потому что одна из них может провалиться у вас под ногами. Если вам случится проходить мимо строящегося дома — посмотрите наверх, потому что вам на голову может свалиться камень. Если вам придется поздно возвращаться домой — пусть за вами следует ваш слуга и пусть ваш слуга будет вооружен, конечно в том случае, если вы вполне уверены в нем. Опасайтесь всех: друга, брата, любовницы… особенно любовницы.
65
См. примем. на стр. 351.
66
Боюсь данайцев, даже дары приносящих (лат.) — полустишие из поэмы «Энеида» римского поэта Вергилия (70–19 гг. до н. э.). Имеется в виду эпизод Троянской войны, описанный также в «Одиссее» Гомера, свидетельствующий о хитрости данайцев. После безуспешной осады Трои они соорудили огромного деревянного коня, оставив его у стен Трои. Не вняв предостережениям жреца Лаокоона и прорицательницы Кассандры, троянцы втащили коня в город. Спрятавшиеся внутри коня данайцы ночью вышли, перебили стражу, открыли ворота воинам. Так пала Троя.