В СВЯТЫХ ГОРАХ
1
Вновь дождь, гроза. Гонимые ветрами,
Столбы дождя проносятся дворами,
О стены бьются, словно тени тех,
Кто под грозой в земле уснул навек,
Как будто привидения с подгорья
Пришли проведать старое подворье.
Собор — во тьме, зарос бурьяном двор,
И вслед дождю ушли, рыдая, с гор.
2
Были эти врата святыми,
Благовестье плыло над ними,
И встречал прихожан и калик
Николая святого лик.
А теперь он глядит сердито,
Грудь осколком насквозь пробита.
В птичьей наследи борода,
Висит криво, как той Байда[16].
К непогоде кричат вороны.
Со святых когда-то ворот
Чудотворца слышатся стоны.
Вышел сторож и не поймет:
Может, с кем-то что приключилось.
«М-м… Это ты?! А мне-то помстилось,
Будто кто-то меня зовет!..»
Дед в сторожке глаз не сомкнет,
Снова чудится: издалече
До него доносятся речи,
Голос слышится у ворот.
3
Старый ключник, сколько ты видел
Разных людей! Сколько мимо тебя
За все годы прошло богомольцев —
Темных-темных, как туман, как ночь!
Камень тяжелый стерт на порогах,
И до дыр процелованы все иконы,
И пощерблены колокола, что звали
На молебен — утренний, дневной, вечерний!
О чем ты думаешь, что ты шепчешь,
Когда приходится видеть огни
В высоких стрельчатых окнах собора
Или в шумном комсомольском клубе?
Утро. Выходит сторож. От дрожи
Плечами поводит — парок изо рта.
«Что ж, не спи, Николай. Быть может,
Ты уже не того… Ведь проходят года —
И зарастают святые врата».
ВЕСНА 1930-го
Весною повеяло на земле.
Слякоть. В умах брожение.
Слов не слыхали таких в селе:
«Засев кампания», «обобществление».
В тумане густом не видна дорога,
И зыбятся лужи почти у порога,
И встает стихиею с хуторов
Лошадиное ржание, стоны коров.
Над степью — ветры, грай воронья,
Обсели галки скирды прошлогодние.
Все крепче, настойчивей день ото дня
Унылые слышатся в роще мелодии.
Воют в верхушках монгольским гулом,
И хутор в яру прилепился аулом,
Словно бы слушает, к ниве припав,
Скачущий топот далеких лав.
Словно бы вслушивается, как река
Ручьями полнится мутно-бурливыми,
И не таят ли грозу облака,
Зловеще синеющие над обрывами;
Как трава шевелит в земле корешками,
Как столбы телефонные над большаками
Протяжно-тревожно гудят с утра,
Разнося беспокойство на хутора.
Все чаще сходятся в круг деды,
Над новостью маракуют каждою,
И смолят махру, и цебарки воды
Выпивают с жестокой жаждою,
И спорят в хате, как порох, пылки,
Озабоченно скребут затылки,
Толкуют, как знают, и вкось и вкривь,
Слово неслыханное — коллектив.
А ветер гудит день и ночь напролет,
Моросью хлещет, ночами ненастными
Слышно, как в вязких загонах скот
Ревет, мычит над пустыми яслами.
Измучила грязь, бескормица — то-то
Рогами поднять норовит ворота.
Ревут из хлева, ревут со двора,
Как будто бы всех торопят: пора!
Паруса голубые тумана с утра
Ввысь поднимают хутора и слободы.
Ожили кузницы. Местные мастера
На шины натягивают свежие ободы,
Бороны чинят. И слышно повсюду,
Как новости вызнать не терпится люду:
«Ты из какой же артели?»
«Из такой-то!»
«А!»
Весна, весна…
ЛУКА
От куч назема ручейки берут начало.
Вверху фурчит вертушка. Над водою талой —
Гусей негромкий крик, концы усталых крыл
Вот-вот черкнут о крышу хаты. Мутный ил
Вода ворочает в яру, а ветер влажный
Уносит в степь коровий мык и рев протяжный
Из хлева приоткрытого — на запах первых трав.
Тепло сереет сад. Лука, у двери став
И опершись на палицу, с обувки комья глины
Счищает медленно. Нет-нет и бросит длинный
Взгляд через огород — туда, аж вон туда,
Где с дальних косогоров схлынула вода,
Где пашня солнца ждет, весеннего пригрева.
Жена зерно триеровала для посева,
И вот вернулась и в хлевок для кур зашла,
Где солнышки яиц из каждого угла,
Из каждого гнезда сияют — просто диво! —
И душу радуют хозяйке хлопотливой.
«Уж скоро сеять, а у нас нехваток — страх.
В сельмаг их отнесу, куплю тебе рубах
Зефирных, чтоб в степи не мок от поту.
Ну, пообедаем — и снова за работу!»
Уж в хате звякает посуда, а Лука
Стоит, задумался. Еще б хоть два денька
Таких погожих — и весь год не знать бы горя.
Вовнутрь не хочется и уходить с подворья,
Вот так стоял бы тут и слушал дотемна,
Как ветровей поет: весна, весна, весна…
вернуться
16
В украинском народном творчестве Байдой прозвали одного из основоположников Запорожской Сечи гетмана Дмитра Вишневецкого. Он был пойман турками и подвешен в Стамбуле острым крюком под ребро.