В ЛАВРЕ
Сюда спешил я одиноко.
Не знаю, что меня вело:
Покой ли, глас веков иль рока,
Иль пышный холод черт барокко,
Иль шляхом сонным сердце шло.
Там бился грач у амбразуры,
С ведром в колодец падал луч,
И вросший в землю камень бурый
Скрывал — и хмуро, и понуро,
Истлевших плевел тайный ключ.
Там черные метались тени,
И заскорузлые слова,
В мозолистых буграх колени,
И тайной стиснутые стены,
И в светлом нимбе голова…
И вновь я тут. Все тот же ряд
Веками сглаженных оград,
Ансамбль рисунков, пряча камень,
В торжественной мерцает гамме,
Свет льется сквозь ворота, арки —
Пятнистый, золотистый, яркий,
Здесь и узоров весь каскад.
Свернула тропка лишь вон там:
Она в другой спешила храм,
Хоть в нем не слышен гул
моления,
Нет ни лампады, ни смирения.
НАД МОГИЛОЮ
Слышишь?
Мы здесь собрались…
Чтоб поведать тебе нынче снова,—
Праздник великий грядет.
Завтра — Пасха, день ясного света.
Степь будет завтра в фату,
как невеста для свадьбы, одета.
Это ведь значит, вчера
вновь «На страже поставлено Слово».
Ветер в полях зеленя
теребит, как весны гобелены,
Чтоб на крыльях поднять
в бесконечную высь кантилены.
Шляха Великого луч
вновь пронижет созревшие груди,
Мрак темницы вскричит,
вознесется в зенит, мир разбудит.
Тайну извечной весны
передаст нам ширь отчего поля.
Славу Славута катить
будет буйно от моря до моря.
Лавой, лавою — глянь!..
Собрались вместе в место мы это:
Праздник великий грядет.
Завтра — Пасха, день ясного света.
АСКАНИЯ-НОВА
Все было — скиты, клобуки…
И кимерийцы, роксоланы,
Булгары, готы и аланы,
И гунны, и берендюки,
Киверцы, угры и маджары,
Куманы, бастии, авары[9],
Налеты турков и хазар,
И злые полчища татар…
А сколько пронеслось их мимо,
Что шли сюда неутомимо.
И канули в пучине лет —
Их лики, голоса, их след…
Край не лежал немым и диким,
Один не стыл, печалью полн.
Как океан, он был великим
Простором с колыханьем волн.
В его путях, в его равнине,
В груди, могучей и доныне,
Еще неистовство клокочет
И буйством дней прорваться хочет,
Чтоб над степями не затих
Неугомонный оклик их.
НОЧЬ
Мираж? Иль сон?.. Копытный стук.
И ржанье. Тень мелькнула вдруг,
И гул шального бега прочь
Умчал во тьму, прорезав ночь…
Еще мгновение — и всюду
Простор полночный отдан люду.
Земля гудит, земля дрожит,
И люд летит себе, спешит,
И путь во все края лежит,
И степь полна немых отар,
Как облаков осенних вал,
Они растут, как из земли,
И — вдруг в немую тьму ушли…
Минута, две, а может, пять —
И я в степи один опять.
«Лишь я, да степь, да ночь кругом…»
Лишь я, да степь, да ночь кругом.
Смотрю —
тихонечко, тайком
Вон двое напрямик идут.
Куда, откуда, где их ждут?
Дошли и встали у кургана,
Поговорили как-то странно,
И вдруг вдвоем исчезли с глаз,
Как в яму провалились враз…
Возникли вновь, на степь взглянули
И снова в глубь земли нырнули.
Час минул — вновь они уж тут:
Предметы странные в руках,
Оружье, цепи на плечах,
Бокалы, амфоры несут…
И, оглядев простор ночной,
Позвали раз, потом другой,
И — появились кони враз
На этот оклик, этот глас…
Затопало, загрохотало
И — вновь, как прежде, тихо стало.
«Горит звезда — зари сестра…»
Горит звезда — зари сестра.
А я иду… Давно б пора
Мне отдохнуть хотя бы малость,
Но где-то тело потерялось.
Как будто гений давних лет
Меня зазвал с собою вслед
И, крылья дав на час единый,
Мне подарил полет орлиный.
И вижу я:
передо мною
Стоит лазурною стеною,
Как бы прозрачный призрак света,
Майдан в сиянии рассвета.
Шлях серебрится. Чинно тут
Стоит какой-то дивный люд.
На поясах — сагайдаки[10].
На копьях — из цветов венки.
И разом темная их сила
Пошла плясать вокруг могилы.
Неясны песни той гурьбы,
Молитвы, тризны иль гульбы,
И гам,
и звон,
и шум
вокруг,
И целый лес простертых рук
Туда, где, каменным, великим,
Бог обращен к востоку ликом.
И сердце веки приподняло,
И на чело рассвет лег ало:
Весь пьедестал его в венках,
А люд — у божества в ногах.
Все разом поднялись толпой
И канули в дали степной.