НОЧЬ
На вереницу хаток над рекою
ложится тень, как матери рука,
все предается неге и покою.
С левад несется дробный звук звонка
коров, что поворачивают к дому,
и нежный голос дудки пастушка.
Степной зефир свевает с плеч истому
и бронзовые лица холодит,
в скирдах ерошит старую солому.
В тиши журавль колодезный скрипит.
Пыль улеглась. В прорехе звездной шубы
зарница всеми красками горит.
То здесь, то там пускают в небо трубы
змеистых серпантинов сизый дым…
Готовятся к ночлегу трудолюбы.
Меж сумраком и тьмой неуловим
летучий миг. Стучат в клетях засовы,
под окнами бормочут мальвы: «Спим!..»
Лишь за селом, в густой листве дубровы,
влюбленным соловей тревожит грудь.
Янтарные глаза таращат совы.
Таинственно мерцает Млечный Путь,
сребристым молоком залив просторы,—
господствует над всем краса и жуть.
Темнеют крепостной стеною горы,
а с гор тропинка скачет, как ручей,
плетя замысловатые узоры.
Она бежит, чем дальше, тем быстрей,
сквозь черный бор и трепетные нивы,
как будто кто-то гонится за ней.
Торопится, нема, нетерпелива,
лишь иногда через нее промчит,
как призрак ночи, заяц боязливый.
Лишь изредка неясыть прокричит,
встряхнет крылами и утихнет снова.
Ночь приложила перст к устам и спит.
Сияет в небе месяца подкова.
Не слышен над недвижною водой
ни шорох трав, ни шелест камышовый.
Излучина реки покрыта мглой
туманною, что вся дрожит, струится,
как в танце стан русалки молодой.
Сама себе во сне долина снится…
БОЛЬ
Сидели в синем сумраке соседи,
вкушая по крупинке шуток соль…
И вдруг в житейской дружеской беседе
негромко прозвучало слово «боль».
Как зеркало воды пушинка рушит,
уроненная птицей в озерцо,—
встревожило покой, смутило души
то брошенное походя словцо.
Унесся кто-то в прошлое: он — мальчик,
стоит перед кустом цветущих роз,
до крови у него ужален пальчик,
глаза полны невыплаканных слез…
А кто-то в золотой осенней вьюге
рыдал, с листвою падал на погост,
вбирал в себя симфонии и фуги,
грудь обхватив руками вперехлест.
Срывались миги — жемчуг с ожерелья…
Весна шептала: «Радуйся, мечтай!..
Отступит грусть, придет черед веселья,
всем завладеет яблоневый май».
И шепот плыл так нежно, так шелково,
касаясь гулко бьющихся сердец…
И лишь один, услышав это слово,
стал бледен, как мертвец.
«ГЕЙЗЕРЫ НА ТРОТУАРАХ»
(Из цикла)
I
За витринами желтого солнца осколки,
тротуары — палат поднебесных паркет.
Туго талии дам перетянуты шелком,
изгибается коброй корсетный хребет.
В тротуарах намеками смутные блики,
в колыханье ритмичном сплетения тел.
Напомаженных губ
бессловесные крики
вперемежку
с пучками амуровых стрел.
Взмахи длинных ресниц,
смех ледово-стеклянный.
Все несется куда-то на мутной волне…
Жесты страстные, жадные взгляды:
«Желанный,
Скоро ночь. Кровь играет.
Иди же ко мне!»
Вдруг средь этого шика и этого лоска,
кутерьмы, парфюмерного запаха роз,—
перепачканный маслом, углем и известкой,
появился в спецовке
Рабочий-колосс.
Он, неся за плечами зари побежалость
и в карманную глубь опустив кулаки,
шел, и мигом толпа перед ним расступалась,
точно смерч оголял
дно житейской реки.
Молкнул похоти глас и бренчанье брелока,
утихал на пути его
лепет, галдеж.
И хоть взором блуждал он отсюда далеко,
по толпе прокатилась гусиная дрожь.
Мимо чистеньких, сытых,—
в мазуте и саже,
шел Рабочий,
жуя заработанный хлеб;
был для них он, как пуля в церковном витраже,
будто в полночь увиденный
собственный склеп.
Дмитро Загул
© Перевод Н. Кобзев
«Ты полночной порою приходишь…»
Ты полночной порою приходишь,
В час, когда уже крепко я сплю,
Глаз лучистых с меня ты не сводишь,
Утешаешь: не плачь… я люблю!..
Я словам твоим внемлю душою
И сквозь сон улыбаюсь тебе,
Взгляд твой нежный горит надо мною,
Простираются руки в мольбе.
Горячо ты меня обнимаешь,
И в объятьях я таю во сне,
Поцелуями сердце пронзаешь,
Лаской грудь разрываешь ты мне.
И в слезах я глаза открываю,
Исчезает отрада-любовь.
Ночь вокруг без конца и без края —
Нет как нет моей радости вновь…