Взревело, вспылило, заскрежетало в реве мотора, и самолет низко пошел над степью: вначале две тонкие стрекозиные черты крыльев, потом точка, потом ничего.
Только теперь Беба осмотрелся. Маячил в дымной дали Устюрт, взгроможденная маревами полоса на горизонте.
Справа, в такой же мари, плавало в воздухе что-то темное, непонятное. «Мираж», — догадался Беба. Прямо впереди синело, сливаясь с небом в неразличимое целое, Аральское море, и невозможно было определить до него расстояние. Впереди же, метрах в пятидесяти, торчала та единственная изба с полосатой кишкой на шесте и мачтой антенны. Под ногами была странная почва: растрескавшаяся, твердая, как чугун, и росли на ней кое-где былинки и белесые кустики неизвестной травки высотой сантиметра в три.
— Занесло! — так определил Лев Бебенин свое положение.
Но душа его, утратившая в передрягах последних месяцев остроту чувств, отнеслась к этому тупо и вяло. Ни тревоги, ни страха — так, ощущение ситуации. Даже хорошо, что глушь. Где тут поселок?
Он подошел к избе. Глина на ее стенах потрескалась, обожженная все тем же нещадным солнцем, и доски на крыльце потрескались, и потрескалась дверь.
На двери висел огромный ржавый замок.
Удивленный Беба обошел избу кругом, чтобы найти хозяина, порасспросить, в какой стороне поселок и какой туда транспорт. Но изба стояла в степи как спичечный коробок на пустом столе, и возле нее не было ни души.
— Эй! — крикнул Беба.
Молчание, безмолвный солнечный зной были ему ответом.
— Э-э-э-э! — заорал он во весь голос.
Ничего. Зной, дурацкая эта степь и тишина. Даже звук ушедшего самолета пропал.
Беба отбежал от избы метров на двадцать. Потом подбежал, чтобы заглянуть в окна, но по дороге махнул рукой: не мог же человек зайти внутрь, навесить снаружи замок и улечься спать. Он снова отошел в сторону, чтобы оглядеться, найти следы человека. Осмотрел горизонт. Заяц был бы заметен на этой равнине. Смахивало на мистику. Может, тот громоздкий мужик был просто частью земли. Вылез из земли, чтобы встретить АН-2, принял мешок с почтой, сдал почту и снова ушел, растворился в почве до следующего прилета.
Беба начал бегать вокруг избы. Сумка с самородком била его по спине. Он бегал вокруг избы, расширяя и расширяя круги, пока голова его не закружилась от теплового удара, и он вынужден был остановиться. Зов опасности толчками вошел в сердце.
Беба в жизни не бывал один, без людей, как бы там ни было, но все же родных двуногих, и сейчас, в безмолвном одиночестве одной из самых диких степей мира, ему стало попросту страшно. Мистика! Стоит запертая изба. Пятнадцать минут тому назад был человек. Был и исчез. На темя безжалостно давило солнце, и тишина давила на барабанную перепонку. Бебе стало казаться, что он сходит с ума. Сумка! Самородок в сумке! Степь! Мираж! Одиночество!
— Беба, — сказал он себе и сел на горячую землю. — Собери мысли! Должны быть люди. Опасно! Ты слышишь — опасно!
Мгновенно обострившимся зрением он увидел вдруг вдали, на фоне Аральского моря, струйку дыма и вроде бы контур жилья. Дым от костра! Люди!
Беба чуть не бегом двинул вперед по пустыне. Он не умел оценивать расстояния, и ему казалось, что до спасительного столба дыма километр-два, не больше.
…Через час он уже не бежал, а шел, и голова казалась ему раскаленным добела шаром. Он шагал через покрытые пустынным загаром камни, трещины, мимо кустиков саксаула, и судьба берегла его, ибо на этой земле, чуть не на каждом метре жили скорпионы, фаланги, пустынные змеи, страшные каракурты — вся нечисть, призванная, чтобы насмерть кусать человека. Возможно, судьба берегла Бебу, потому что он ни о чем этом не знал. А дым все так же стоял на горизонте, все на том же расстоянии.
…Когда через четыре страшных часа Беба подходил к юрте рыбака Кудуспая, рыбак догадался, что идет полупомешанный человек. Но казах Кудуспай остался у костра, рядом с которым стоял чайник и приготовленные пиалы, и только сказал:
— Здравствуй!
![Реквием по утрам i_009.png](https://litlife.club/books/293093/read/images/i_009.png)
Жаркая пелена с глаз отлегла, Рядом был человек. Но Беба не стал рассматривать, казаха в фетровой шляпе, с темным от десятилетнего загара и ветра лицом. Он увидел чайник.
— Воды, — сказал он, — воды!
— Чай, — мягко сказал Кудуспай. — Давно вскипятил, давно жду.
— Почему ждешь? — вскинулся Беба и уставился на казаха воспаленными от солнца и дикой подозрительности глазами.
— В степи далеко видно. Думал, идет Николай.
— Какой еще Николай?
— На аэродроме который. Который твой самолет встречал.
— Нет его, — горько усмехнулся Бебенин. — Он в землю, ушел, гад.
— Не в землю. На этот… под крышу, в общем. Под камышовой крышей прохладно. Бак там с водой. Наверно, сразу заснул. Он как каменный спит. Такой человек.
Беба захохотал.
— Сядь в тень, — сказал Кудуспай. — Пей чай. Потом спи. В юрте прохладно.
Но Бебу бил истерический смех, который сменился слезами. После слез он позволил, как ребенка, отвести себя в юрту.
— Пей чай, — повторил Кудуспай. — Потом спи. Завтра отвезу в поселок. Ты в командировку?
— В командировку, — сказал Беба и начал хлебать зеленую жидкость.
Он пил ее за пиалой пиалу, и казах вначале наливал только ему, а когда Беба потянулся за сигаретой, налил и себе.
— Где поселок? — спросил он. — Куда я, к черту, летел?
— Там! — махнул рукой Кудуспай. — Как летел, если не знаешь?
— Так.
— Чтобы в поселок, надо обратно на аэродром. Туда вечером приходит машина.
— Нет! — вздрогнул Беба, вспомнив свой переход.
— Моя юрта — твоя юрта, — подумав, сказал казах. — Живи. Я катер жду, а то бы отвез на лодке. Мне катер продукты привозит, рыбу увозит. Будь гостем. Я один. Я и верблюд. Чай есть. Мука есть. Папиросы есть. Соль есть. Рыбу ловлю сам. Будь гостем юрты.
— Что за поселок?
— Таджак. Он был… раньше поселок. Отошло море. Закрыли порт. Только старожилы остались.
— Казахи?
— Русские. Это… религия старая. Они все такие… Староверы.
— Какие?
— Как Николай. Очень тяжелые, — Кудуспай рассмеялся.
— Ты где научился по-русски?
— В армии был. Почему научился? Давно знал.
— Поживу у тебя! — произнес Бебенин.
28
Юрта стояла в километре от берега на границе песка и глины. Потрескавшейся глиной лежала уходящая на юг степь; на север шел вначале кустарник, затем песок, затем море.
Ночью песок был прохладен и сух, и по нему шло интенсивное движение водяных змей, черепах, которые из редких пустынных зарослей отправлялись к морю. Утром они возвращались обратно.
Когда Кудуспай и Бебенин шли к лодке, им встречались эти черепахи, и Беба постигал эти встречи с наивным любопытством горожанина-дикаря. В эти минуты он просто позабывал о килограммовом куске золота, валяющемся в углу Кудуспаевой юрты, в обшарпанной туристской сумке. О том, что Кудуспай мог в сумку заглянуть, не приходило в голову. Казах был немногословен и неизменно ровен. Он ловил рыбу, вялил ее, и раз в месяц к нему приходила моторка с западного берега. Там работали мощные буровые бригады, тянулась нитка газопровода, строились компрессорные станции, шла индустриальная жизнь, которой вскоре суждено было сгинуть, оставив после себя следы путаных устюртских автодорог, гудящие здания компрессорных станций и спрятанный в землю газопровод.
Блаженны были минуты, когда над Аралом прорезалась тонкая полоска рассвета, и они шли по холодному песку, и вода была холодна, и прохладны рукоятки весел. Они гребли в море по одному Кудуспаю известным приметам, и, когда они доходили до сетей, выползал краешек солнца. Громадное красное солнце зависало над морем. К возвращению начиналась жара.
Желтый аральский судак, серебристый жерех, чье мясо может поспорить с осетриной, огромные лупоглазые сазаны и пивная рыбка шемайка шли в сети.