Но крестьянин выплыл и отчаянно загреб к берегу.
— Вот-то потешный! Вот-то угодничек нам! — вздохнул полной грудью царь и, приложив к губам ребром руки, громко, по слогам, объявил: — Жалую тебя не единым, а двумя корцами — тройного боярского.
До берега оставалось несколько взмахов. Близость спасения придала мужику бодрость и силу. Еще шаг — и под ногами будет земля. Он понатужился и стрелой выбросился на берег.
— Держи, удалец! — крикнул кто-то издалека и метнул капкан. Крестьянин попытался броситься наутек, но стрелец потянул к себе конец веревки и увлек пойманного в реку.
Алексей застыл в ожидании.
— Выплывет? — спросил он у ближних советников.
— Выплывет! — уверенно ответили советники. — Чать, не впервой ему тебя потехою тешить!
Стрелец, смущенный долгим пребыванием под водой пловца, дернул капкан. «Что за притча? — подумал он. — Никак что держит потешного?» Из сбившейся далеко за церковью толпы баб и ребят с диким криком бросилась к берегу какая-то женщина.
— Выплыви! Кормилец наш, выплыви! — упала она ниц и заколотилась головой о землю.
Но «потешный» не показывался из воды. Взволнованный Алексей спустился с помоста.
— Сдобыть! — прошипел он, обдавая стрелецкого полуголову жестким взглядом. — Тотчас живым сдобыть!
Жуткие вопли женщины подействовали на барахтавшихся в воде крестьян, как искра, попавшая в порох.
— Спасите! — взвилось в воздухе отчаянным стоном. — Добрые люди! Спасите!
Царь, задыхаясь, охваченный ужасом, затопал к берегу.
— Что сие? — неожиданно, на полном ходу остановился он и суеверно перекрестился.
Где-то подле него, точно из-под земли, раздавался слабый, полузадушенный писк.
— Не инако, душенька потешного за мной увязалась, — повалился бессильно государь на руки Ордына. — Не инако, душенька его плачет!
Припав ухом к земле, бояре прислушивались к писку, стараясь определить, откуда исходит он.
— Да то кутенок!
Алексей встрепенулся.
— Доподлинно ль?
— Доподлинно, государь, — показал Стрешнев на барахтавшегося в луже слепого щенка.
Позабыв об утопленнике, государь склонился над щенком и горько покачал головой.
— Скот, а тоже плачет, смерти страшась неизбежной.
Вой на реке рос, передавался от сердца к сердцу и топил в себе небо и землю.
Царь передернул недовольно плечами.
— Будет! Отставить потеху!
И, присев на корточки, достал из лужи щенка.
— Животина, а тоже смерти страшится.
Он любовно сунул вздрагивающий мокрый комочек под шубу и зажмурился.
— Блажен, иже и скоты милует!
— Истина, истина, царь, — с умилением поддакнул Морозов. — Доподлинно, херувимскую душу имеешь ты, царь-государь!
На берег, промокшие до костей, точно во хмелю, выходили из реки люди. Стрелецкие десятники выстроили их долгою чередою в затылок друг другу и увели к веже [20], поставленной подле церкви, потчевать вином и просяными лепешками.
Под зябнувшей ивой, на рогоже, лежал вытащенный из воды утопленник. Лицо его перекосилось в синюю маску, а стеклянные, вытаращенные глаза, казалось, ищут упрямо кого-то в бездушном слезливом небе.
Уткнувшись лицом в грудь покойника, точно во сне, что-то пришептывала притихшая женщина.
Над трупом кружилась воронья стая; спускаясь все ниже и ниже, она готовилась к пиру.
Царь сидел в трапезной у печки и заботливо тыкал мордочкой кутенка в блюдце с подогретым молоком:
— Тяв, тяв, серенький мой! Лакай, синеоченькой!
И, полураскрыв рот, дул заботливо на вздрагивающую спинку, чтобы согреть кутенка своим царским дыханием.
— Тяв, тяв, серенький мой!
Ближние стояли за спиной царя и восхищенно переглядывались.
— Кроток, яко Давид! — захлебнулся от счастья Морозов.
— Мудр же, яко царь Соломон! — воздел руки горе Ордын-Нащокин.
А Стрешнев, не выдержав, пал перед царем на колени.
— Дозволь стопы твои херувимские облобызать, царь-государь!
За темным окном плакал ветер. Ему вторили слепцы-домрачеи, поместившиеся в соседнем с трапезной тереме.
Глава XI
Вонифатьев благословил Янину и возложил на голову ее обе руки:
— Воистину, благодать Господа нашего Исуса Христа и любы Бога Отца на тебе, чадо любезное.
Полонянка скромно потупилась, с детской доверчивостью прильнула к груди протопопа.
— Было мне, молитвенник мой, видение…
Она слегка отодвинулась и простодушно заглянула в сузившиеся глаза духовника.
— В полночь посетила меня дева Мария и повелела идти в Кремль. Так и рекла: «Изыди, сиротина, от Ртищева и служи при дворе государевом».
Священник недоверчиво улыбнулся:
— Нешто может матерь Божия посетить басурманку? Перекресткой сподобишься стать, а в те поры, доподлинно, будут и видения тебе чудесные.
Янина надула губы.
— Истину сказываю. Николи кривдой не жительствовала.
Рука Вонифатьева снова легла на курчавую голову женщины.
— Ты не гневайся… Ты лучше пообмысли, каково без тебя Федору будет.
Янина гадливо поморщилась и закрыла руками лицо.
— Аль опостылел тебе постельничий?
— Не опостылел, а вон из сердца ушёл. Как будто и не был в нем николи.
Она помолчала и бросилась вдруг в ноги духовнику.
— Отворожи!.. Извелась я, отец!
Растерявшийся протопоп поднял женщину, уложил ее на лавку.
— Да ты никак кликуша!
— Давит, отец! Распусти ворот мне, — сквозь щелкающие зубы попросила Янина и закрыла глаза. — А и кликушею буду, не миновать… До всего доведет!
— Не думал я, что так тебя Федор забидел, — покачал головой духовник.
— Распусти ворот, — слабо повторила Янина.
Он протянул руку, тотчас же отдернул ее.
— Не можно мне. Грех перед Господом.
Нерешительно поднявшись, он двинулся к двери.
— Ты уж кликни кого из людишек, а я пойду.
Янина сама рванула на себе кофточку.
— То не Божье дело, отец, недугующих покидать.
«А и впрямь недужится женке» — подумалось протопопу. Обратись взором к иконам, он нащупал грудь Янины и, крадучись, провел по ней пальцами.
Женщина притихла и почти не дышала.
— Не введи мя во искушение и избави мя от лукавого. Господи… Господи! — точно в забытьи шептал духовник.
Янина не двигалась. Вонифатьев испуганно воскликнул:
— Уж не отходишь ли, чадушко?
Она вздрогнула.
— Свободи, отец, от напасти… Свободи от постельничего. Не можно мне больше.
Она сбросила на пол покрывало.
Не помня себя, протопоп вскочил с дивана.
— Ведьма… Спасите, ведьма!
И бросился к запертой двери.
Янина робко поднялась, сделала шаг к порогу и, как бы обессилев, пошатнулась, рухнула на пол.
Вонифатьев оторопело склонился над нею.
Его снова обдал острый и пряный аромат иноземных благовоний…
Едва ушел протопоп, как на дворе послышался стук копыт и погромыхивающей колымаги. Янина осторожно подобралась к окну. Из колымаги выходили Ртищев и Васька Босой.
Наскоро поправив волосы, Янина мазнула белилами лицо и распростерлась перед киотом.
С шумом распахнув дверь, Федор низко поклонился, пропуская вперед гостя.
— Усердствует, — шепнул он, — всем сердцем непорочным усердствует перед Господом.
Сбросив с плеч шубу, Васька перекрестился и одной рукой легко поднял полонянку.
— А ты не вели ей. Переусердствует — простынет скоро!
Он зычно расхохотался и высоко к самой подволоке подкинул женщину.
Постельничий в испуге расставил руки, чтобы поймать Янину, но она уже повисла на шее блаженного.
— Недобрый ты, прозорливец. Поди, третий день у нас не бывал. Аль брезгуешь? — защебетала она и, спрыгнув на пол, поцеловала руку Ртищева: — Умаялся, поди, господарь?
— Дите! — ухмыльнулся Федор. — И повадка-то вся дитячья.
Он посмотрел на нее с неожиданной серьезностью.
— Уж не упамятовала ли ты про вечерю, усердствуя перед Господом?
20
Вежа — шатер.