Уже поздно вечером был вызван к государю Иван Белобродский, который изрядно струхнул, узнав, что его зовёт государь.
— Зачем зовёт-то? — спросил посыльного.
— Велел тебе быть немедля к нему в кабинет, а для чего — не ведаю.
Белобродский, войдя к царю в кабинет, поклонился. Остановился у дверей. Фёдор сидел за столом под трехсвечным шандалом и что-то писал. Не отрывая пера от бумаги, поднял взгляд на вошедшего, кивнул на лавку.
— Проходи. Садись, Иван. Я сейчас допишу мысль.
Белобродский тихо прошёл к лавке, сел, смотрел на занятого письмом царя и постепенно успокаивался: не на зло зван.
Поставив точку, царь отложил перо, взглянул дружелюбно на Белобродского.
— Вот пишу статут Академии, Иван. Пора в Москве таковую иметь. А то в Киеве тому уж полста лет, как образована была митрополитом Могилой Петром Симеоновичем[48], а у нас доси ничего подобного. Как ты считаешь, Иван?
— Я считаю, государь, давно пора. Ныне Москва — центр Руси, и, если твоё царское величество положит основание Академии, это будет вельми великое и богоугодное дело.
— Как ты думаешь, Иван, мы найдём для Академии добрых профессоров?
— А почему бы и нет, государь, неужто земля наша скудна умными наставниками. Взять того же Сильвестра Медведева, монаха Евфимия, ученика Словеницкого. Да поискать только.
— И ты, надеюсь, тоже не откажешься от кафедры в Академии, Иван?
— Не откажусь, государь. Готов философию и богословие вести.
— Спасибо, Иван. Я рад этому. Жаль, Симеон Полоцкий умер, он бы тоже с удовольствием вошёл в Академию.
Фёдор заметил, как поморщился его собеседник при упоминании Полоцкого.
— Ты что, не согласен, Иван?
— Как я могу с тобой не соглашаться, государь, но, сдаётся мне, Полоцкий более на Запад тянул.
— А чем же это плохо?
— Ну как? Разве мы, русские, сами не сможем управиться. Вон малороссы в Киеве управились же.
— Симеон Полоцкий был моим учителем. Он научил меня и польскому, и латыни, и даже поэтике. Разве я стал от этого беднее? А, Иван? Он же учил и моего старшего брата Алексея, и столь успешно, что тот по-польски говорил, как на родном языке. У польской шляхты даже возникла идея избрать его королём. И, возможно, избрали бы, если б не пришла к нему ранняя смерть. Нет, Иван, замыкаться на одном языке, даже на родном, это обрекать себя на скудоумие. Я, например, думаю пригласить в Академию греческих наставников, и их обещает прислать нам сам патриарх Царьградский. Ну что скажешь на это?
— Что я могу сказать, государь? Я не смею возразить против твоей воли, но все они, чужеземцы, едут к нам лишь корысти ради. Вот почему, скажем, уехал на родину Юрий Крыжанич[49]? Не он ли звал к всеславянскому объединению.
— Ну, Крыжанич, видимо, обиделся за ссылку, почитай, пятнадцать лет прожил в Тобольске.
— Вот-вот. Он серб, а как в своих сочинениях он срамит русских: и де ленивые, и нечистоплотные, и, мол, пьяницы.
— Ну а разве он не прав? И срамит он, Иван, не позора ради, но алкая исправления нравов. И кстати, не только русских, но и своих не щадит. Вот послушай. — Фёдор протянул руку, взял со стола книгу, развернул, прочёл: «...Задунайские славяне — болгары, сербы, хорваты, уже давно сгубили государство своё, и всю силу, и язык, и весь разум. Не разумеют, что такое честь народная, не думают о ней, и сами себе помочь не могут, внешняя сила им надобна, чтобы поставить их опять на ноги и включить в число народов...» Вот видишь, Иван, как он и о своём народе пишет. И это не злословия ради, а из страстного желания помочь ему. Это очень умный серб, и когда начнётся наша Академия, я постараюсь призвать его к нам. Вот у меня лежит его книга «Политические думы», написанная им в ссылке. Здесь он наставляет и нас, государей, как надо править, как улучшать нравы. И мне как русскому стыдно, когда Крыжанич зовёт нас учиться у турков трезвости, стыдливости и правосудию. Неужто мы хуже турок, Иван?
— Да что ты, государь.
— А всё от нашей необразованности. Крыжанич пишет, что замежные купцы надувают наших потому, что наши порой не знают арифметики. Разве это не обидно?
— Обидно, государь, — вздохнул Белобродский.
— Вот оттого хотелось бы мне при каждом приходе иметь школу или училище. Об этом же, кстати, семьсот лет назад Владимир Святой пёкся. Семьсот лет! Подумать только, как мало изменилось у нас на Руси учение народное. А ныне я велел при Чудове открыть училище монаху Тимофею, он привёз двух наставников-греков. Разве худо, если они научат наших детей греческому? А? Чего молчишь?
— Я слушаю, государь.
— Вижу, что слушаешь. А сам, поди, по-другому думаешь: зачем, мол, нам греческий? Думаешь?
— Нет, государь, я вполне согласный.
— А раз согласный, помоги Тимофею в этом деле богоугодном. И не бойтесь, содержание вам будет достойное. Завтра с патриархом всё решим. Ступай, Иван.
Но когда Белобродский дошёл до двери и взялся уж за ручку, царь остановил его вопросом.
— Послушай, Иван, а ты-то греческий ведаешь?
— Нет, государь.
— Тогда вот тебе моё веление: выучи.
— Как? Сейчас? От кого?
— Как «от кого»? Там будет два грека, да и Тимофей добро его ведает. Научит.
— Но, государь...
— Всё, всё, Иван Ступай Выучишь, я сам тебя проэкзаменую. Хорошо ответишь, удвою жалованье. Не выучишь, уменьшу вдвое. Ступай.
Вышел от царя Иван Белобродский обескураженный. Это в его-то возрасте учить какой-то греческий? С ума можно сойти. Но что делать? Царёво веление, попробуй ослушайся, недолго и батогов схлопотать. Да и в жалованье кому ж терять хочется?
«Придётся Иванко грекам челом бить. Пожалуй, за так и учить не станут, — думал Белобродский, шагая из дворца. — Впрочем, хорошо, если они в русском ни бум-бум, тогда я с ними уроками по-нашему языку стану расплачиваться». Последняя мысль несколько ободрила будущего профессора.
Назавтра к условленному часу пришёл к царю патриарх. Как и положено в таких случаях, перво-наперво благословил Фёдора. Сел напротив него, молвил со вздохом:
— Слушаю, государь.
— Наверное, Тимофей рассказывал тебе, святый отче, о тревогах вселенского патриарха?
— Сказывал, государь.
— Ну и как ты к сему относишься?
— Я тоже озабочен его тревогой, сын мой. И считаю, мы должны всё сделать для укрепления православия на Руси, коль центр христианства перемещается к нам. Царьград уже в поганьском окружении.
— Я думаю, святый отче, что надо нам на Москве открыть свою Академию по примеру киевской.
— Я совершенно согласен с тобой, сын мой. Приспел уж час. Первым долгом, я полагаю, надо решить вопрос о содержании блюстителя и учителей. Для этого я вот составил список монастырей, которые будут выделять содержание Академии. Я думаю, Законоспасский, Иоанна Богослова, Андреевский, Даниловский, впрочем, вот список их, читай сам, отче.
Патриарх взял список и, сильно щуря глаза, стал читать.
— Я думаю, восемь монастырей достаточно? — сказал вопросительно Фёдор.
— Значит, содержать Академию будут только монастыри? — спросил Иоаким с сильным нажимом на «только». И Фёдор понял, что хотелось патриарху этим сказать, а ты, мол, государь, в стороне останешься?
— Отчего же, святый отче, от себя я выделяю Вышегородскую дворцовую волость со всеми пустошами. И в уставе, думаю, укажем, что взносы на Академию позволено вносить всем желающим. Я думаю, многие бояре потрясут свои калиты. А теперь мне хотелось бы обсудить основные положения по статуту.
Фёдор перевернул на столе несколько листов бумаги.
— Я тут вот набросал. Ну, во-первых, в Академии дозволено будет учиться всем желающим, независимо от знатности и рода.
48
Могила Пётр Симеонович (1596?—1647) — деятель украинской культуры, церковный писатель. С 1632 г. — митрополит Киевский и Галицкий. Добился у польского короля легализации Православной Церкви и передачи ей ряда униатских монастырей.
49
Юрий Крижанич (ок. 1618—1683) — писатель, сторонник идеи «славянского единства», главную роль в осуществлении которой отводил Русскому государству. В 1659 г. прибыл в Москву. Выдвигал программу преобразований в Московском государстве. Сослан в Тобольск. Вернуться из ссылки смог только после смерти Алексея Михайловича (1676).