— Вот он, Мирон, о котором шла речь. Ты говорил, что не помнишь, кто это.
— Эй, открой-ка нам, — просит Сивриев. — Покажи, как живете.
— Какая ж это жизнь? Скотина — и та живет лучше.
Заглянув в палатку, они видят кровати с пружинными матрацами, покрытые одеялами, но такие неприглядные, будто на них и не спят люди. Разобранный транзистор стоит в углу; плитка-спиртовка искорежена, перевернута вверх дном.
— Сколько у вас пало овец?
— В бумагах, которые мы вам посылаем, написано.
— Написали одно, а партийному секретарю сказали другое. Где правда? Из-за этого мы сюда и приехали.
— Неужто? Ну и как, ножки-то не болят?
— Чего вам тут не хватает?
— Спроси, чего хватает. Это вы жизнью называете? — И пастух кивает на палатку.
— Эх, Мирон, Мирон! — вступает в разговор бай Тишо. — Тебя, браток, хоть во дворец поместишь, ты и там грязюку разведешь. Отвечай, в чем нуждаетесь. А то могу сам сказать: нужны вам руки, которые прежде всего вымели бы тут и вычистили.
— Мы хотим дома жить, со своей семьей. Ведь и мы люди, хозяин. Верните нас в поле, иначе я за себя не отвечаю…
— Не нравится — уходи! — прерывает его Сивриев.
— И уйду, ты меня не пугай. Или думаешь, Югне — твоя собственность? А ты, бай Тишо, ты наш человек, вместо того, чтобы того… ты его защищаешь.
— Иди на сыроварню, не то молоко прокиснет. А когда спустишься вниз, приходи, поговорим с тобой отдельно. Иди, — выгоняет его бай Тишо и обращается к главному агроному: — Не придирайся к нему, такие у них устои. Отец его, пусть земля ему будет пухом, был такой же. Хоть золотом его осыпь — ему все мало. Оставь его. Важно, что слух о массовом падеже овец оказался неверным. Вот что важно.
Пока шла перепалка с Мироном, Нено не проронил пи слова.
Только когда агроном прошел вперед, он прошептал бай Тишо:
— Факт, не продумали мы все досконально. Напрасно угнали стада от подножия, напрасно пригнали их сюда. Ко мне через день приходят люди, жалуются.
Влажный тенистый лес оканчивается неожиданно. Тропинка выводит их на луг — сплошное море мягкой ровной травы. Сивриев смущается, словно удивленный этим пестрым необозримым ковром, и повторяет только что пришедшую ему в голову мысль, что здесь можно было бы вырастить сотни стад. Это дорогое, слишком дорогое овечье молоко… Как хорошо было бы, если бы его вообще не было.
— Над чем голову ломаешь? — спрашивает Нено, подойдя незаметно.
— Ломаю вот. Знаешь ведь, своими глазами видишь: черное, а все-таки говоришь: белое…
— Не понимаю.
— Думаю я об овечьем молоке — оно для нас не белое, а золотое. От сотни овец чабан тебе надоит три тонны стоимостью восемьсот левов, а ты ему — две тысячи дай!
— Ты что предлагаешь?
— Не доить. Дешевле обойдется.
— А дальше?
— Надо увеличить стада. Вместо ста голов на одного пастуха придется двести. Уменьшатся затраты труда, а экономика оздоровится сама по себе.
— А план по молоку?
Отшатнувшись, Нено смотрит остекленевшими глазами и тяжело дышит. Губы побледнели, на лбу выступили крупные капли пота и не стекают, как у всех нормальных людей, а продолжают висеть, где выступили.
— Не будем себе воображать, — сказал он, хватая воздух ртом, точно рыба, выброшенная на песок. — Не будем воображать, что кто-то нам уменьшит план по молоку.
— Заменим его коровьим. Только подумать: одна средняя корова — и целое стадо овец!
Бай Тишо подходит к ним ближе.
— Не играй с огнем, Тодор. Это не так просто.
— И еще один вопрос, — не успокаивается Нено. — Как ты переубедишь кооператоров? Они знают: если есть овца, то она должна давать молоко.
— А ты слышал, что хоть где-нибудь в мире выращивают овец только ради молока, а не ради шерсти и мяса?
— Ты этого мне не говори, скажи это лучше крестьянам. Поглядим, как ты их убедишь.
— Я не собираюсь их убеждать. Только покажу им расчеты. У кого есть голова на плечах, тот поймет, а остальные… Они, чего доброго, захотят, чтоб я им землю вернул, а они бы ее обрабатывали как когда-то, с воловьей упряжкой. Повторяю: наша овца не молочная, для доения она не годится.
Дом деда Методия приютился в укрытой от ветра круглой ложбинке. Окна его, как у большинства старых домов, маленькие, с деревянными решетками. Лес доходит до самого сарая, где хранится солома, а за сараем тянется фруктовый сад. Бай Тишо объясняет, что это единственное место в районе, где еще пользуются керосиновой лампой.
Методий славится пчелиным медом, крепкой сливовицей и красивыми невестками. Это кроткий старичок с младенчески чистым лицом. Все у него мужское — и борода, и лысина, и скулы, и руки, но все в уменьшенном виде. От слов его, умных, добрых, веет спокойствием и мудростью. Собеседника он слушает внимательно и лишь в нескольких точных словах выражает то, что требуется.
— А почему ты не сделал террасами свой огород, как несколько лет назад делали все в хозяйстве? Очень у тебя крутой склон… — говорит Сивриев, незаметно подмигивая Нено.
— Да чтобы я носил сюда дикую землю сверху?! Что же на ней завяжется? Пускай даже и завяжется — однако вырастет ли? А так дерево знает: ровно тут и круто… точно как мать его научила. Только мне не больно-то уж хорошо, одряхлел. Пока сидишь наверху — еще бог с ним, а приспичит вниз спуститься — ох, мука мученическая.
— Так ты, дед, все больше наверху? — спрашивает весело Нено.
— Скажи лучше, все внизу. До поры кажется, что наверху, сынок, а после оказывается, самая-то почва — внизу, только внизу. Только внизу, — повторяет старик и кашляет, деликатно прикрывая рот кулачком.
Входит одна из невесток, женщина лет двадцати семи — двадцати восьми, с лицом крестьянской мадонны. Бай Тишо она целует почтительно руку, с Нено и Ангелом непринужденно здоровается за руку.
— А это, Елена, — говорит Нено, показывая на Сивриева, — наш главный агроном. Ты, может быть, еще не слышала о нем.
— Знаю, слышала. Мы ведь здесь одни, на отшибе-то, вот и слушаем, где да что. Питаемся новостями с чужого стола, а сами думаем, что живем.
Она подмигивает весело (глаза у нее карие, большие) и исчезает за дверью, гибкая, как лань.
Немного погодя входит другая невестка — в одной руке у нее поднос, в другой оплетенная бутыль. Расставляя рюмки на столе, молодая женщина то и дело поглядывает на гостей: дескать, вот я какая ловкая, и руки-то какие у меня белые, даром что простая крестьянка.
Откуда у нее это, думает Сивриев, кто научил ее, как себя вести, чтобы нравиться? И вспоминает вдруг слова старика о дереве: «Как мать его научила!..»
— А у наших мужчин время в хождении проходит: то в Югне, то обратно. Пу-у-у-тешествуют себе, а мы тут сохнем, молодые, да гоняем диких свиней, чтоб не рыли картошку, а сами завидуем им, что хряк-то всегда при них, не то что мы — кукуем одни-одинешеньки. Вот и сегодня опять мой не придет, план квартальный должен выполнить. Когда я слышала, что говорят о товарище Сивриеве…
— Еленка, — тихо окликнул ее хозяин, — принеси медку да иди набери черешен. Поди, сношенька. У нас черешня поздняя, — объясняет старец. — Поэтому она породистая, и вкус у ней особенный. Вот и попробуете.
— Ангел, — обращается Елена к шоферу, — возьми-ка лестницу, здесь она нам не нужна.
— Замётано.
— Сказали лисице, а она — хвосту своему, — усмехается хозяин. — Такие они, Тишо, нынешние-то молодые.
Тодор Сивриев сидит, словно прикованный к столу. От одной только мысли, что смущение его бросается в глаза, он застывает еще больше. Ему нравится невестка старика Методия. Такая непосредственная, думает он. Похожа на деревце-дичок, скрывающее ароматные свои плоды в густых зарослях, недоступных человеческому глазу.
Закусив, бай Тишо и старик Методий выходят посмотреть фруктовый сад, а Нено и Сивриев продолжают наслаждаться чудесной сливовицей. Когда они остаются вдвоем, Сивриев спрашивает, вспомнив совет Симо Голубова, согласится ли старичок продать ему ракии.