— Тогда у себя.
— Не рекомендую, — посоветовал Геворкян. — Тебе лучше отдохнуть в барокамере.
— И все-таки.
— Настаивать не буду. Хочешь спать в маске, ради бога…
Геворкян замолчал. Кривые ему не нравились, но он не хотел, чтобы Драч это заметил.
— Что вас смутило? — спросил Драч.
— Не вертись, — остановил его Димов. — Мешаешь.
— Ты слишком долго пробыл в полевых условиях. Домби должен был отозвать тебя еще два месяца назад.
— Из-за двух месяцев пришлось бы все начинать сначала.
— Ну-ну. — Непонятно было, одобряет Геворкян Драча или осуждает.
— Когда вы думаете начать? — поинтересовался Драч.
— Хоть завтра утром. Но я тебя очень прошу, спи в барокамере. Это в твоих интересах.
— Если только в моих интересах… Я зайду к себе.
— Пожалуйста. Ты вообще нам больше не нужен.
«Плохи мои дела, — подумал Драч, направляясь к двери. — Старик сердится».
Драч не спеша пошел к боковому выходу мимо одинаковых белых дверей. Рабочий день давно кончился, но институт, как всегда, не замер и не заснул. Он и прежде напоминал Драчу обширную клинику с дежурными сестрами, ночными авралами и срочными операциями. Маленький жилой корпус для кандидатов и для тех, кто вернулся, был позади лабораторий, за бейсбольной площадкой. Тонкие колонны особняка казались голубыми в лунном сиянии. Одно или два окошка в доме светились, и Драч тщетно пытался вспомнить, какое из окошек принадлежало ему. Сколько он прожил здесь? Чуть ли не полгода.
Сколько раз он возвращался вечерами в этот домик с колоннами и, поднимаясь на второй этаж, мысленно подсчитывал дни… Драч вдруг остановился. Он понял, что не хочет входить в этот дом и узнавать вешалку в прихожей, щербинки на ступеньках лестницы и царапины на перилах. Не хочет видеть коврика перед своей дверью…
Что он увидит в своей комнате? Следы жизни другого Драча, книги и вещи, оставшиеся в прошлом…
Драч отправился назад в испытательный корпус. Геворкян прав — ночь надо провести в барокамере. Без маски. Она надоела на корабле и еще более надоест в ближайшие недели. Драч пошел напрямик через кусты и спугнул какую-то парочку. Влюбленные целовались на спрятанной в сирени лавочке, и их белые халаты светились издали, как предупредительные огни. Драчу бы их заметить, но не заметил. Он позволил себе расслабиться и этого тоже не заметил. Там, на планете, такого случиться не могло. Мгновение расслабленности означало бы смерть. Не больше и не меньше.
— Это я, Драч, — сказал он влюбленным.
Девушка рассмеялась.
— Я жутко перепугалась, здесь темно.
— Вы были там, где погиб Грунин? — спросил парень очень серьезно. Ему хотелось поговорить с Драчом, запомнить эту ночь и неожиданную встречу.
— Да, там, — ответил Драч, но задерживаться не стал, пошел дальше, к огонькам лаборатории.
Чтобы добраться до своей лаборатории, Драчу предстояло пройти коридором мимо нескольких рабочих залов. Он заглянул в первый из них. Зал был разделен прозрачной перегородкой. Даже казалось, будто перегородки нет и зеленоватая вода необъяснимым образом не обрушивается на контрольный стол и двух одинаковых тоненьких девушек за ним.
— Можно войти? — спросил Драч.
Одна из девушек обернулась.
— Ох! Вы меня напугали. Вы Драч? Вы дублер Грунина, да?
— Правильно. А у вас тут кто?
— Вы его не знаете, — проговорила другая девушка. — Он уже после вас в институт приехал. Фере, Станислав Фере.
— Почему же, — ответил Драч. — Мы с ним учились. Он был на курс меня младше.
Драч стоял в нерешительности перед стеклом, стараясь угадать в сплетении водорослей фигуру Фере.
— Вы побудьте у нас, — пригласили девушки. — Нам тоже скучно.
— Спасибо.
— Я бы вас вафлями угостила…
— Спасибо, я не люблю вафель. Я ем гвозди.
Девушки засмеялись.
— Вы веселый. А другие переживают. Стасик тоже переживает.
Наконец Драч разглядел Станислава. Он казался бурым холмиком.
— Но это только сначала, правда? — спросила девушка.
— Нет, неправда, — ответил Драч. — Я вот и сейчас переживаю.
— Не надо, — сказала вторая девушка. — Геворкян все сделает. Он же гений. Вы боитесь, что слишком долго там были?
— Немножко боюсь. Хотя был предупрежден заранее.
Конечно, его предупредили заранее, неоднократно предупреждали. Тогда вообще скептически относились к работе Геворкяна. Бессмысленно идти на риск, если есть автоматика. Но институт все-таки существовал, и, конечно, биоформы были нужны. Признание скептиков пришло, когда биоформы Селвин и Скавронский спустились к батискафу Балтонена, который лежал, потеряв кабель и плавучесть, на глубине шести километров. Роботов, которые не только бы спустились в трещину, но и догадались, как освободить батискаф и спасти исследователей, не нашлось. А биоформы сделали все, что надо.
— В принципе, — говорил Геворкян на одной пресс-конференции, и это глубоко запало в упрямую голову Драча, — наша работа предугадана сотнями писателей-сказочников в таких подробностях, что не оставляет места для воображения. Мы перестраиваем биологическую структуру человека по заказу, для исполнения какой-то конкретной работы, оставляя за собой возможность раскрутить закрученное. Однако самая сложная часть всего дела — это возвращение к исходной точке. Биотрансформация должна быть подобна одежде, защитному скафандру, который мы можем снять, как только в нем пройдет нужда. Да мы и не собираемся соперничать с конструкторами скафандров. Мы, биоформисты, подхватываем эстафету там, где они бессильны. Скафандр для работы на глубине в десять километров слишком громоздок, чтобы существо, заключенное в нем, могло исполнять ту же работу, что и на поверхности земли. Но на той же глубине отлично себя чувствуют некоторые рыбы и моллюски. Принципиально возможно перестроить организм человека так, чтобы он функционировал по тем же законам, что и организм глубоководной рыбы. Но если мы этого достигнем, возникает иная проблема. Я не верю в то, что человек, знающий, что он обречен навечно находиться на громадной глубине в среде моллюсков, останется полноценным. А если мы действительно окажемся способны вернуть человека в исходное состояние, в общество ему подобных, то биоформия имеет право на существование и может пригодиться человеку.
Тогда проводились первые опыты. На Земле и на Марсе. И желающих было более чем достаточно. Гляциологи и спелеологи, вулканологи и археологи нуждались в дополнительных руках, глазах, коже, легких, жабрах… В институте новичкам говорили, что не все хотели потом с ними расставаться. Рассказывали легенду о спелеологе, снабженном жабрами и громадными, видящими в темноте глазами, который умудрился сбежать с операционного стола, когда его собирались привести в божеский вид. Он, мол, с тех пор скрывается в залитых ледяной водой бездонных пещерах Китано-Роо, чувствует себя отлично и два раза в месяц отправляет в «Вестник спелеологии» обстоятельные статьи о своих новых открытиях, выцарапанные кремнем на отшлифованных пластинках графита.
Когда Драч появился в институте, у него на счету было пять лет космических полетов, достаточный опыт работы со стройботами и несколько статей по эпиграфике монов. Грунина уже готовили к биоформации, и Драч стал его дублером.
Работать предстояло на громадных раскаленных планетах, где бушевали огненные бури и смерчи, на планетах с невероятным давлением и температурами в шестьсот — восемьсот градусов. Осваивать эти планеты надо было все равно — они были кладовыми ценных металлов и могли стать незаменимыми лабораториями для физиков.
Грунин погиб на третий месяц работы. И если бы не его, Драча, упрямство, Геворкяну, самому Геворкяну, не преодолеть бы оппозиции. Для Драча же — Геворкян и Димов знали об этом — труднее всего было трансформироваться. Просыпаться утром и понимать, что ты сегодня менее человек, чем был вчера, а завтра в тебе останется еще меньше от прежнего…