Корнилов подошел к ней.
- Полина Степановна, мне бы надо поговорить с вами…
Женщина медленно распрямилась, посмотрела на него внимательно.
- Я из милиции…
В ее глазах мелькнул испуг:
- Ай набедокурил кто?
Он поспешил успокоить женщину:
- Нет, нет, ваши питомцы в порядке. Я по другому делу. Где бы нам присесть?
- Идемте в учительскую. Там сейчас никого.
Они уселись за маленький письменный стол на котором лежали груды тетрадок, и Корнилов спросил без всяких предисловий:
- Полина Степановна, что вы мне можете рассказать о Зотове?
- О Николке Зотове? - В голосе Аверьяновой он уловил заинтересованность.
- О нем, Полина Степановна.
- Ай, бедолага! Опять небось что-то приключилось. Вот уж невезучая судьба у мужика.
- Невезучая?
Нянечка скорбно поджала губы:
- А как еще назвать-то? Женка рано умерла. Чахоточная, упокой господи рабу божию. - Она перекрестилась. - Приятели подвернулись пропивущие. А он и так от рождения малахольный какой-то. Убитый горем… Кто громче позовет, к тому и побежит. Покойница-то держала его в порядке, а тут - покатился. - Аверьянова тяжело вздохнула. - Признали и у него чахотку. А может, доктор только пристращал. Только перестал пить Николка. Перестал.
- Кем он работал? - спросил Корнилов.
- В молодости на стекольном заводе. На ванной белого стекла. Стеклодув. У них легкие-то у всех больные. А перед войной бухгалтером работал у нас в колхозе.
- А с сыном что у них приключилось? Почему рассорились?
Полина Степановна задумалась. Большая костистая рука ее машинально перебирала кисточки черной косынки, завязанной на груди узлом.
- С сыном-то? - повторила она, собираясь с мыслями. - Что-то такое случилось. Имя у него немцам не понравилось. А уж почему - и не помню. Хотели они мальчонку перекрестить. А ведь он упрямый рос - не приведи господи. Уперся - и ни тпру, ни ну. Отец его и порол, сказывали… А сын стрекача дал - уж как Николку фрицы мордовали, как мордовали! Да вы к Тельманову дружку, к Алехе Маричеву, зайдите. На чугунке путевым обходчиком работает. Там и живет. Тоже бузила был, не приведи господи. Его и нынче Алеха Буйная Головушка кличут. Они были дружки с Тельманом. А я не помню, как тогда все повернулось.
- Николай Ильич почему из деревни уехал?
- Нужда заставила. Не по своей воле. Связался с какой-то бабой. С города на сенокос ее прислали. Молодая. Пустил Коля денежки колхозные на гулянку. Мало ему своих зайцовских баб? Ведь какие бабы вдовыми остались! Ну а как отсидел - носа не кажет. Видать, совесть осталась. Нонесь я в поезде с ним встренулась. Поколотила его жисть, поколотила, - с сочувствием сказала нянечка. - Еле признала я Колю Зотова.
«Уж не имела ли ты сама, Полина Степановна, виды на Николая Ильича? - мелькнула мысль у Корнилова. - Больно жалеешь его. - Но тут же отогнал ее, взглянув на доброе лицо женщины. - Такая для любого хорошие слова найдет, любого пожалеет».
- Полина Степановна, а как вы думаете, если бы Зотов с сыном сейчас встретился да поссорились они снова, мог бы Николай Ильич, ну, к примеру, выстрелить в Тельмана?
- Ну что ты, хороший человек! Зотов, он на такое зло неспособный, - она покачала головой. - Нет, неспособный он на это…
Он попросил Аверьянову рассказать, как найти Алексея Маричева. Полина Степановна вызвалась показать ему дорогу.
- До переменки еще успею, - сказала, взглянув на часы.
Корнилов чувствовал, что ей очень хочется узнать, отчего это он все выспрашивал про Зотова, но спросить, видать, стеснялась. «Судя по всему, в деревне еще не знают о смерти Зотова», - подумал он.
19
Машину пришлось оставить в деревне: к домику путевого обходчика вела лишь узенькая тропинка - двоим не разминуться. Полина Степановна вывела Корнилова на деревенские задворки, к длинному, под черепичной крышей зданию скотного двора.
- По этой вот тропке пойдете, не заблудитесь. Как раз к чугунке приведет, к Лехиному домику. Это он и протоптал. В лавку часто бегает.
Поблагодарив Полину Степановну, Корнилов пошел по тропе, петлявшей среди стылых кустов по краю глубокого оврага. Потом кончились и кусты, и овраг, и тропинка пошла по полю. Корнилов увидел маленький, желтого цвета домик путевого обходчика. Слева от тропы у большого стога стояла лошадь, запряженная в сани. Две женщины укладывали на воз сено.
Спокойный тихий день, безмолвные поля, какая-то умиротворенность, словно пропитавшая морозный воздух, вдруг напомнили ему детство. Светлые и наивные мечты о будущем. Неужели эти мечты ни у кого так и не сбываются? На всю жизнь остаются лишь несбывшимися мечтами, придающими минутам воспоминаний легкий привкус горечи? Неужели никогда уже не ощутить вновь того, что было? Того, что когда-то уже пережил в детстве?
Вот этот снег… Корнилов смотрел на белые поля, на одиноко торчавшие среди снегов стожары и чувствовал, как холодок начинает проникать под одежду. Всюду холодный колючий снег. И только. А Корнилова временами беспокоило непонятное, тревожное чувство - нестерпимо хотелось вновь пережить одно, пожалуй, самое яркое, детское ощущение: только что выпал на теплую еще землю парной снег. Мать везет его на санках, и он, лежа на животе, смотрит на этот снег, такой свежий, такой белый, и земля, проступающая кое-где, кажется теплой и чистой. И пахнет чем-то свежий снег, и земля пахнет. А чем пахнет, Корнилову сейчас не вспомнить. И это самое мучительное. Кажется, что все такое же, как и в детстве: и земля, и снег, и погода. А сладостное чувство, тогда испытанное, вновь не приходит. Оно неуловимо. Корнилову часто снится этот сон из детства. Он просыпается с радостным ощущением - ну вот теперь-то, вот сейчас он поймет, почувствует и запах снега, и запах земли. Но это не возвращается.
«С годами мы не только приобретаем, - думал Корнилов, - но и утрачиваем многое. Приобретаем опыт, знания, характер. Утрачиваем что-то тоже очень важное, утрачиваем особое, не детское, нет, свежее восприятие мира. Между «было» и «есть» такая лежит граница, такая преграда, которую перейти невозможно. А наши воспоминания лишены плоти. В них солнце светит, но ты не можешь ощутить его тепла. Видишь заросшее кувшинками озеро, но не слышишь, как всплеснула рыба. Ветер воспоминаний не принесет с полей запахов свежескошенной травы…
Это прошлое. А будущее?
Ну что же мы можем сказать о своем будущем? Оно тоже без звуков, без запахов, всего лишь плоская умозрительная схема, словно макет нового города, запечатленный на черно-белой фотографии».
…Яростный лай собаки вывел Корнилова из задумчивости. Большой черный пес метался на снегу около дома. «Ну и псина, - подумал он. - Хорошо еще, что на цепи». Из комнаты сквозь подмороженное окошко глянул мужчина. Через минуту он уже стоял на крыльце и, прикрикнув на собаку, с интересом поглядывал на приближавшегося Корнилова. Был он крепкого сложения, круглолиц. На голове непокорный вихор рыжеватых волос.
«Вот он какой, Алеха Буйная Головушка», - вспомнив, как назвала Алексея Маричева Полина Степановна, усмехнулся Корнилов. Алеха был в одной тельняшке.
- Здравствуйте, хозяин, - поприветствовал его Игорь Васильевич, остановившись у крыльца.
- И вам здравствуйте, - весело отозвался Маричев. - Вы ко мне? Заходьте, гостем будете.
Он провел его через крошечные сени в комнату, предложил раздеться.
Корнилов сел на большую лавку около печки, огляделся. Комната была просторной, светлой, но совсем неубранной, неухоженной. На столе ералаш из грязной посуды, закопченная кастрюля.
Перехватив взгляд Корнилова, Маричев засмеялся:
- Ох, извиняйте! Приборочку не успел сделать. Не сдогадался, что гость из города пожалует. Своих-то зайцовских не робею…
Продолжая похохатывать, Леха достал из шкафа новенький пиджак, надел его прямо на тельняшку. Посмотрев на себя в зеркало, поплевал на ладонь и дурашливо пригладил вихры. Потом сел на стул напротив Корнилова и, нагнав на лицо сосредоточенность и строгость, сказал: