- Ма-а-ать у вас здесь, - сказал парень, растягивая слова. - Понятное дело. Сходите проведайте… - Он отвернулся и собрался уезжать, а Корнилову стало так обидно от этого холодного тона, от этого несправедливого подозрения, что он неожиданно для самого себя сказал:
- Ничего тебе не понятно! Забрать я ее приехал. И знать не знал, что ее сюда отправили…
Слова прозвучали как оправдание, совсем по-детски, но Корнилов не мог не сказать их безногому парню.
Парень снова повернулся к Корнилову и присвистнул:
- Вон у вас какие дела… Чего же вы балакаете тут со мной? Мать-то знает?
- Нет, - сказал Корнилов. - Не знает… Сказали, что она тяжело больна… Может, ты знаешь ее? Корнилова Вера Николаевна… Такая худенькая, совсем седая.
- Чудак вы, - улыбнулся инвалид. - Да они здесь все седые и худенькие. А Веру Николаевну я знаю. Как же. Да она ведь и недавно на острове. Месяца три…
Корнилов склонился к парню:
- Вот-вот: Месяца три. Как она? Здорова?
- Да вроде здорова, - пожал плечами парень. - Полчаса назад на обеде ее видел.
Но Корнилову почудились какие-то нотки сомнения в голосе у парня.
- Да чего вы волнуетесь? - сказал инвалид, заметив состояние Корнилова. - Пойдемте разыщем Веру Николаевну. Вот радость-то будет ей. Вот радость… - Он резко оттолкнулся и покатил вверх по тропинке, к собору. Корнилов пошел рядом.
- Вас как звать? - спросил парень.
- Игорь Васильевич.
- А меня Лешей. Алексей Федосеич Рымарев. Два года островник.
«Ну конечно, - вспомнил Корнилов. - Рымарев. Ограбление пьяных. Сколько ему тогда дали? Лет пять. А несчастье наверняка с ним в колонии приключилось. Ну и ну!» Корнилову вдруг стало не по себе, словно сам он был виноват в Алешином несчастье. - Как же он меня-то не признал? Забыл?»
Они прошли сквозь ворота в толстой монастырской стене. За воротами открылся заросший травой дворик. Дорожка, выложенная известняковыми плитами, привела Корнилова и его спутника к флигельку. Маленькие оконца, сплошь заставленные геранью в белых жестяных банках.
- Я сейчас, - бросил парень и с ходу перескочил невысокий порожек. Дверь сильно хлопнула. Корнилов постоял секунду и тоже решил зайти в дом. Он открыл дверь. Навстречу Корнилову, глухо грохоча своими колесиками по дощатому полу, катился Леша.
- Нету ее в палате, - сказал он. - Соседки говорят, гуляет… Да мы сейчас разыщем.
Они выбрались из монастырского дворика уже через другие ворота и очутились на высоком берегу. На озере ветер гнал нескончаемые белые барашки, и казалось, что остров плывет навстречу этим барашкам, навстречу низким облакам. Пронзительно кричали сварливые стремительные чайки.
Недалеко от стены, среди кустов сирени, стояла скамеечка, и на ней сидела мать. Корнилов сразу узнал ее, хотя и сидела она спиной к нему. Маленькая, сутулая, с непокрытой белой головой, она сидела одна и смотрела вдаль, на озеро.
- Вот… - начал было обрадованно Леша, но замолчал, посмотрев на Корнилова, и только показал глазами на мать. Но она, услышав Лешин возглас, обернулась. Скользнула взглядом, не задержавшись на Корнилове, кивнула Леше и отвернулась.
- Не узнала, - прошептал Корнилов. И подумал: «Ну откуда же? Ведь она и думать не думает…»
Но мать обернулась снова. Она несколько секунд пристально вглядывалась в Корнилова и вдруг, тихо охнув, рывком поднялась. Игорь Васильевич быстро пошел ей навстречу.
- Игорек… Приехал… - только и сказала она и заплакала, уткнувшись ему в грудь.
Потом они сидели вдвоем на скамеечке, и Корнилов рассказывал матери про свои дела, беспокойно вглядываясь в ее лицо и отмечая, что она еще больше постарела за эти несколько месяцев. Морщин на лице было не так уж и много, но кожа стала совсем сухой и тонкой и вся была усеяна мелкими-мелкими веснушками. И глаза словно выгорели… «Я тоже хорош, - думал Корнилов, - последнее время выбирался в Батово раз в три месяца. Только денежки слал… Мало ли что мне у Иннокентия не нравилось. Мать-то чем виновата?»
Когда Корнилов сказал, что приехал забрать ее с собой, мать снова заплакала. Потом достала из рукава пальто платок, аккуратно утерла слезы и, подняв глаза на Игоря Васильевича, улыбнулась ему виновато.
- Ну вот видишь… Все плачу. Больше не буду. - И, вздохнув, сказала: - Ну зачем я поеду, Игорек? Здесь ведь совсем неплохо. И кормят прилично. И живем мы в комнате втроем… Вот только скучно. - Она помолчала в раздумье, глядя отрешенно на озеро. - А тебе я только в тягость. Опять болеть буду. Здесь-то климат для сердечников хороший. И все время под присмотром. Врач Тая Федоровна у нас очень знающая. И обходительная. А дома… Ты все на работе. Да и свои у тебя заботы. Ну как, если надолго слягу?.. Как у Кеши в последний раз… - Она всхлипнула, но сдержалась, не заплакала. - Я ведь, сынок, Кешу не виню. Трудно им со мной было… С последним приступом я месяц пролежала… «Неотложку» сколько раз вызывали. И ночью и днем. Татьяна даже отпуск за свой счет брала… А у них хозяйство. - Она посмотрела на Корнилова, словно призывая его внять разумным доводам. Потом вздохнула тяжело. - В тягость я им была… Да и мне с ними тошно. Кеша ведь до чего дошел? На службе у себя яйца и кур получит - и в Гатчину на рынок. И на «Москвиче» своем подрабатывал. Как что, соседи стучат в окно: «Иннокентий Васильевич, выручите, подбросьте до города…» И все за рублики. Стыдно людям в глаза смотреть!
«Эх и шляпа же я, - с горечью думал Игорь Васильевич, слушая мать. - Своего родного брата упустил… Уголовный розыск! Как я перед матерью виноват!»
- Что ж, мама, поедем домой, - сказал он твердо. - Как-нибудь проживем вместе. А будешь много болеть - вместе сюда вернемся. Скит под квартиру приспособим, и точка. Буду работать участковым, - он засмеялся.
Мать тоже засмеялась и словно засветилась вся.
Она показала Корнилову свою комнату. Там и впрямь было чистенько и довольно просторно. Три кровати, аккуратно заправленные, тумбочки, и на каждой по большому букету цветов в жестяных банках, обернутых кусками обоев. Но только и здесь, как и в коридоре, воздух был какой-то затхлый, с примесью лекарств. Потом они прошлись вокруг собора. Корнилов бережно держал мать под руку, а она все рассказывала ему о своем житье-бытье, чопорно раскланивалась со встречными старушками. Корнилов чувствовал, с каким любопытством и, может быть, завистью приглядываются к нему эти старушки, как хочется, наверное, узнать, кто это приехал к Корниловой. Не сын ли? А мать шла гордая, голос у нее окреп, стал тверже. И все говорила, говорила.
Оказалось, что увезти мать сегодня нельзя. Надо было выполнить целый ряд формальностей, а заведующего не было. Он уехал в Сортавалу. Вернется только завтра, в воскресенье, а теплоход отправлялся сегодня вечером. «Ну ничего, - подумал Корнилов, - как-нибудь переночую, а завтра поедем». Мать сказала, что пароходик на Сортавалу ходит каждый день.
Корнилов отправился на теплоход за портфелем да еще предупредить, чтобы не искали.
У дебаркадеров было шумно и весело. Гремела музыка, отдаваясь эхом в скалах. На теплоходах уже зажгли свет.
Спускаясь по трапу с теплохода, Корнилов встретил Олю. Она была одета в темный спортивный костюм, а в руках несла букет брусничника с начинающими краснеть ягодами. Корнилов уступил ей дорогу. Она, в сумерках не признав его, прошла сначала мимо, но тут же обернулась:
- Ой, я вас и не узнала… Что это вы? Не поздно ли на прогулку?
- Да я остаюсь… - тихо ответил Корнилов. - Понимаете… В общем, надо задержаться на день…
- Задержаться на день? - удивилась девушка. - А как же… - она, видимо, хотела сказать: «А как же вы доберетесь обратно?» Но догадалась. - Ну конечно, здесь же поселок. Люди на чем-то ездят… И вы знали, что останетесь? - спросила она неожиданно.
- Да нет, думал, этим же теплоходом вернусь. Но так уж получилось…
- Возьмите меня с собой, - вдруг сказала Оля. - Так не хочется от этой красоты уезжать! Нет, правда… На работу мне не надо. Я отпуск догуливаю. Вот папуля удивится! Только его предупредить надо, а то ведь он начнет паниковать, теплоход задержит.