— Я закопопачен, — прошептал он с тоскою, вдруг почувствовав себя бесконечно беспомощным.
«Могу ли я доказать, по крайней мере, свое отсутствие на месте преступления?» — тотчас же задал он себе вопрос, с головою уходя в свои размышления. И тотчас же он ответил себе, что доказать даже это он будет не в силах. Положительно не в силах. Во весь тот ужасный вечер он весьма часто и надолго отлучался ради всевозможных хозяйственных распоряжений, а потом и ради проверки отчета по мельнице на что его вызвал все тот же Жмуркин. «Я у него в лапах, — подумал он, — проклятая тварь!»
— Куда прикажете? — между тем, спросил его кучер, слегка повертывая к нему лишь одну бороду.
Экипаж уже въезжал в тихую улицу села Протасова.
— Назад, домой! — решительно проговорил Загорелов.
— Чего-с? — переспросил кучер в удивлении.
— Домой! — крикнул Загорелов сердито.
«Нужно все это хорошенько обсудить, — думал он, — а тогда уж к становому. К становому я всегда поспею, но ужели же мне предстоит идти на каторгу? За что?»
— Да быть же этого не может! — вскрикнул он, почувствовав, что из-под него ускользает почва.
— Чего-с? — снова переспросил кучер.
Но Загорелов молчал в глубокой задумчивости. По приезде домой, он целых три часа блуждал все в тех же размышлениях, оцепивших его мозг, как паутина. И он никак не мог выбраться из этого водоворота.
«А кроме всего этого, еще какая-то вещь и самая главная, — то и дело приходило ему в голову. — Что же мне, наконец, делать?»
Он не выдержал и отправился туда, в старую теплицу, к Жмуркину. Видимо, его точно всего сокрушало, будто он попал под жернов.
Когда он боязливо и робко проник туда, Жмуркин спал на полу у тахты, распластавшись на спине, как труп. Его рот был полураскрыт, и Загорелову вдруг показалось, что он умер. Это его нисколько не обрадовало, а, наоборот, погрузило в сильнейшее беспокойство. Внезапно он понял, что его решительность, которою он всегда так гордился, начинает покидать его, выдыхаясь как спирт из незакупоренной бутылки, и что без этого человека, без Жмуркина, он ничего не предпримет и ничего не сделает; он не сумеет даже прибрать трупа. Не сумеет, — он это хорошо понял. И в то же время ему стало ясно, что только один этот человек сможет спасти его, разорвав всю эту отвратительную паутину, если только он, конечно, захочет.
Загорелов тихонько опустился перед ним на колени, желая услышать его дыхание, чтобы убедиться, жив ли он. Однако, он не поспел этого сделать. Жмуркин приподнялся и сел на полу. Его лицо точно потемнело и застыло в бесконечном равнодушии.
— Чего вам? — спросил он Загорелова с неохотой, медленно передвигаясь, чтобы сесть на полу.
Тот ушел от него и сел на стул.
— Я был у станового, — проговорил он, наконец, хмуро, — но не застал его дома.
Жмуркин полуобернул к нему равнодушное лицо с морщинами у рта.
— Вечером вам придется опять к нему съездить, — сказал он. — Посудите сами: тело вторые сутки без погребения. Разве же это возможно! Я и так, как вы вчера ушли, старался, старался… Поглядите-ка, что сделал! — он кивнул головой к тахте.
Загорелов оглянулся и увидел за тахтой ванну, набитую льдом; она стояла в изголовья распростертого на тахте тела. И это тело было завернуто теперь с головою в свежую простыню. Загорелов увидел на простыне и метку «М. 3.», но это обстоятельство не повергло его в волнение. Он как бы на минуту заразился от Жмуркина его равнодушием.
— Ты говоришь… — вдруг спросил его Загорелов. — Кто же ее убил?
— Вы-с, — твердо ответил Жмуркин, — вы-с ее убили вашей грамматикой, — повторил он убежденно, — а я только как бы квитанцию ей на смерть выдал. Разве это вам непонятно? И посудите сами: как я мог поступить иначе? Ведь я раньше в услужении у вас был и как бы на побегушках. А теперь на побегушках уж не я.
— Врешь! — вскрикнул Загорелов злобно, точно сорвавшись с места и подбегая к Жмуркину. — Врешь!
Однако, он не добежал до него, остановившись в двух шагах.
— Будьте любезны успокоиться, — проговорил Жмуркин равнодушно, — садитесь пожалуйста на свое место! Прошу честью! — добавил он с неохотой.
Загорелов вернулся к стулу и сел. Его красивое лицо внезапно точно все сжалось, и на его щеки и бороду обильно и сразу брызнули слезы. В его груди словно лязгнуло железо.
— Знаю я, чего ты добиваешься! — вдруг выкрикнул он шепотливым, но пронзительным криком, в то время как его мокрое от слез лицо точно держала все еще сжатым мучительная судорога. — Знаю я, чего ты добиваешься! — повторял он, размахивая и точно грозя ему рукою. — Знаю я твои штучки! Ведь ты паутинку мне в голову сыплешь! Паутинку! — выкрикивал он. — Ведь ты вон куда клонишь! Му-у-читель! — добавил он протяжно.
Он разрыдался, но тотчас же сдержал себя последним напряжением воли, отирая с лица слезы. Его лицо разгладилось и приняло злобное выражение.
— Тварь! — проговорил он гневно и с некоторым высокомерием. — Удушу! — вдруг снова выкрикнул он, бросаясь к Жмуркину.
— А меня вот что интересует больше всего в этом деле, — заговорил, между тем, тот совершенно спокойно и не обращая на дикий гнев Загорелова никакого внимания. — Вот что, — повторял он. — А вы сядьте пожалуйста, — заметил он Загорелову как бы вскользь.
Тот вернулся к стулу и сел.
— И вот почему я вам эту вылазку дал, — говорил Жмуркин. — То есть, относительно погребения и записочки. Мне любопытно-с, выдержите вы свою грамматику-с до конца, относительно чтобы пользоваться обстоятельствами, или же не выдержите? — говорил Жмуркин с мучительною усмешкой. — И я так решил, — продолжал он, в то время как Загорелов прислушивался к его словам, как бы боясь проронить хотя бы единый звук. — Я так решил, — говорил Жмуркин: — если вы выдержите, стало быть, ваша грамматика — истина-с и сила-с и, значит, вам на каторгу идти не для чего-с. Посудите сами, какая же может быть каторга, то есть, например-с у червяков? А я себя задавлю-с в таком случае-с, 23-го сентября-с, ибо-с на червивом насесте-с больше существовать не желаю. А если вы вот не выдержите и обстоятельствами по сему делу совсем не воспользуетесь, — тогда, значит-с, вся ваша грамматика — сущий вздор-с. Ноль-с! И тогда, значит-с, нам обоим на каторгу идти надо. Чтобы, например, за новой грамматикой. Обоим и под ручку-с. Это уж непременно. Я так решил, — добавил Жмуркин равнодушно и вместе с тем весьма твердо.
Загорелов пошел вон из теплицы, резко хлопнув за собою дверью. Но через минуту он снова просунул в эту дверь свое искаженное злобой лицо.
— Ты у меня попляшешь! — вскрикнул он в бешенстве, грозя пальцем. — Ты у меня сегодня же попляшешь, голубчик!
Жмуркин неистово расхохотался, точно откашливая свои внутренности.
— Лазарь Петров! — крикнул он Загорелову злобно и с отвращением. — Лазарь Петров, беги запрягать лошадей, чтобы, например, к становому!
Загорелов снова резко хлопнул дверью. Хохот Жмуркина еще достигал до него, и, весь бледнея, он вдруг задумался.
— Вон он куда метит! Все насчет паутинки! Все насчет паутинки!
XXX
Загорелов понуро двинулся к себе в усадьбу.
«Как же мне разрешить эту загадку? — думал он по дороге. — Что же, наконец, ехать мне к становому или не ехать?» Он снова почувствовал себя оторванным от почвы. Его словно носило в пространстве. «Будем рассуждать так, — думал он, — если я поеду к становому, — меня ждет каторга, это уж наверное, и потеря всего, что мной приобретено, всего до нитки. Тогда прощай все! Прощай усадьба, прощай мельница, прощай мечты и вся жизнь! Если ехать к становому, это значит надо решиться поставить над собою крест. За что? Во имя чего?»
— Умертвить себя — разве же это так легко? — проговорил он вслух, слоняясь в окрестностях усадьбы, бледный и сосредоточенный.
Он снова старался представить себя на скамье подсудимых, и снова он убеждался, что все его обвинения против Жмуркина сведутся к нелепому вздору, к околесице, неискусно придуманной ради оправдания себя. И тот, его враг, убьет его наповал правдивостью им изображенной картины.