Когда мы подошли ближе, я смог их разглядеть. Патрульный в форме был мне незнаком, а двое других оказались детективами из нашего округа, Бертом и Уолтером. Они разговаривали с парнем, сидящим на земле.
Его я тоже узнал, я имею в виду, не конкретно его, а этот тип людей. Молодой парень хрупкого телосложения, одетый в голубые джинсы, белые туфли и белую рубашку в сеточку. Сразу было видно, что он “крейсер”, как таких называют, то есть гомик, который сшивается в соответствующих местах, ожидая, когда его пригласят. Их частенько колотят, а иногда и убивают. С ними также чаще происходят случаи венерических заболеваний, чем среди других слоев городского населения. Я не могу сказать, что понимаю этот стиль жизни.
Судя по всему, парень был страшно напуган и весь дрожал. Он выглядел до того хрупким, что, казалось, его кости могли сломаться от такой тряски.
Приблизившись еще, мы услышали, что рассказывал этот тип. Впрочем, он едва мог говорить, похоже, горло у него сжималось, и парень дрожащим голосом выталкивал из себя отдельные слова. Пока рассказывал о случившемся, он все время взмахивал руками. Мне не нравится сравнение со вспархивающими бабочками, но его тонкие руки с узкими кистями именно их мне и напоминали.
– Не знаю, почему он это сделал, – говорил парень. – У него не было для этого никакой причины, только... Не было никакого повода... Все было прекрасно, а потом... – Он замолчал и предоставил закончить свой рассказ вскидывающимся рукам.
Детектив Уолтер жестам предпочитал слова.
– Да? А дальше что? – спросил он без тени сочувствия. Руки парня взлетели к горлу.
– Он начал меня душить.
Когда он смотрел вверх на нас, свет фонаря выхватывал на его побелевшем лице искривленные губы и огромные испуганные глаза. С этим лицом и изящно изгибавшимися руками он поразительно напомнил мне мима, которого я видел по телевизору. Вы их знаете, они покрывают лицо густым слоем белого грима, надевают черное трико и белые перчатки и изображают разные сценки: влюбленность, дремоту в летящем самолете или разговор по телефону. А этот словно изображал своей пантомимой неописуемый ужас.
Только притом он еще и говорил. Не отнимая рук от горла, гомик повторил:
– Он меня душил. Все время кричал страшные, просто ужасные вещи, и душил меня! Его руки у горла дрожали. По-прежнему не проявляя сострадания, Уолтер деловито спросил:
– Что он говорил? Выразительные руки упали.
– О, пожалуйста! – взмолился он. – Не заставляйте меня их повторять. Ну просто ужасные вещи! Я даже не хочу их вспоминать.
Партнер Уолтера, Берт, усмехался, слушая его, и в свою очередь спросил:
– Что вы говорили, что делали непосредственно перед его нападением на вас?
Сквозь возбуждение юноши проступило желание уклониться от ответа, сказавшееся в слишком нервном взмахивании руками. Он поморгал, глядя в сторону, и сказал:
– Ну... – Парень замолчал, опустил голову и повел плечами. – Мы.., мы просто разговаривали.., просто... – Он снова поднял на нас огромные глаза, опять став похожим на героя немой мелодрамы. – Все было прекрасно.., у него не было никаких причин...
– Значит, разговаривали, – сказал Берт и мотнул головой, указывая куда-то на кусты. – Беседовали в кустах – в два часа ночи!
Парень стиснул узкие ладони:
– Но у него не было никакого повода, чтобы душить меня! Интересно, что он все время напоминал мне о бессловесных вещах – немом кино и пантомиме, – пока говорил. Но и реакция полисменов на его рассказ была такова, что парню, наверное, самому казалось, что он словно молчит. Он нашел себе друга, неожиданно предавшего его, и это вылилось в страшную боль, которую парень пытался нам донести. Но мы уже встречались с такими ситуациями раньше и по-другому на нее смотрели. Все, что хотели слышать Уолтер и Берт – и что хотел бы слышать я, если бы оказался на их месте и мне пришлось бы писать отчет о данном случае, – это факты. Как говорится в одном старом полицейском телешоу – “мэм, нам нужны только факты”.
– Вы можете описать его? – спросил Уолтер.
– Ну... – Он немного подумал, продолжая сидеть между нами, и сказал:
– Он.., гм.., у него татуировка.
Парень произнес это таким тоном, как будто гордился тем, что сделал столь важное сообщение, и теперь ждал награды.
– Татуировка?! – иронически переспросил стоящий рядом со мной Эд.
Я взглянул на него – он усмехался. Он смотрел на этого бедолагу и усмехался. Я подумал: Эд – нормальный парень, он и был очень хорошим, скромным и честным. Какого же черта он смеялся над несчастным ублюдком, которого предал, унизил и чуть не задушил какой-то сукин сын?
Я тоже хорош: молча стоял рядом с парнем в кольце из пяти копов, призванных выполнять свой долг по защите его как гражданина от телесных повреждений.
Я сделал шаг назад, как бы выходя из круга. Я не вполне понимал себя, но у меня появилось чувство, что больше я не хочу в этом участвовать.
Парень на земле объяснял про татуировку:
– Она у него на предплечье. На.., гм.., да, на левой руке. – Он указал это место на себе. – Татуировка изображала торпеду.
Уолтер засмеялся, и парень насупился. Его страх уже проходил, и к нему вернулась обычная жеманность.
Таким его создал не Бог. И мы все стали не такими, какими нас создал Бог.
Я снова вспомнил того хиппи, который говорил о развращающем влиянии города на людей и о том, что все мы не начинали свою жизнь с преступлений.
Берт спросил:
– А как насчет его имени? Он назвал свое имя или прозвище перед тем, как вы пошли с ним в кусты?
Парень снова поднял на нас глаза и вцепился руками в колени. С горечью вспоминая о своем нежном отношении к этому кретину, гомик произнес:
– Он сказал, что его зовут Джим.
Я еще немного отступил назад и посмотрел на небо. Сегодня была одна из тех редких ночей, когда над Нью-Йорком можно увидеть несколько звезд.
С самого дня нашего ограбления меня не покидало плохое настроение. Том, кажется, всем был доволен и спокоен, но что до меня, то большую часть времени мне хотелось кого-нибудь убить.
Я, конечно, чувствовал бы себя по-другому, если бы деньги уже находились у нас в руках. Даже если бы это были только ценные бумаги, мы могли бы какую-то часть их продать, а на остальные просто смотреть как на результат наших усилий. А сейчас что мы имели? Пустой пластиковый пакет из-под стирального порошка.
Я не возражал Тому. Я понял его доводы. Мы провели операцию именно таким образом; как он хотел. Как сказал Том, мафия ни за что не расстанется с двумя миллионами долларов, если ее к этому не вынудить, и мы должны воспринимать как факт, что нас попытаются надуть, когда настанет момент закончить сделку. И поскольку мафиози понимают, что операция эта – одноразовая, а значит, мы им больше не понадобимся, они постараются не только облапошить нас, но даже и убить.
А почему нет? Мы – единственное связующее звено между похищенными бонами и этой шайкой, единственные, кому известен весь расклад. В результате нашей ликвидации они не только сэкономят два миллиона, но и обеспечат себе полную безопасность в том случае, если полиции удастся позднее вычислить и схватить исполнителей похищения.
Итак, они постараются обмануть и убить нас. Мы сознавали это с самого начала. И наш следующий шаг – определить процедуру безопасного расчета с мафией. Прежде всего бандиты должны представить два миллиона наличными, которые мы сможем потрогать до того, как передадим им боны.
Они этого ожидают. Они понимают, что мы их боимся и поэтому будем вести себя с ними очень осторожно и предусмотрительно.
Чего они не могут ожидать, так это двойного обмана, то есть обмана еще и с нашей стороны.
Как сказал Том, деньги – не только аккуратно нарезанные кусочки зеленой бумаги в твоем кошельке, но еще и кредитные карточки, банковские счета и все в таком роде. И боны. Все это считается деньгами.