Я оглянулся и оторопел — мимо палатки шли не спеша медведица и два медвежонка. Звери видели палатку и костер, но тем не менее шли близко, посматривая в мою сторону.
Мамаша остановилась, один из малышей направился к палатке, она рыкнула на него, он вернулся. Я позвал ребят, вылез Виталий с ружьем, зарядил жаканом, ждал. Вася кинул мне фальшфейер, а сам лихорадочно рылся в своем фотохозяйстве, искал пленку самой высокой чувствительности, которая могла бы сладить с туманом.
Я зажег фальшфейер, швырнул его в сторону медведицы. Малыши отскочили.
Представьте себе сотни три бенгальских огней, горящих одновременно, — вот какой огонь у фальшфейера.
Сноп пламени и дыма бился на земле, медведица удивленно смотрела, как занимается мокрая тундра, больше минуты горел огонь, потом она подошла к внезапно затихшей шутихе, запах ей не понравился, она рыкнула на малышей, и они потрусили в гору, не тронув людей и палатку.
Виталий перевел ружье на предохранитель, а Вася вздыхал и охал, сетовал на «закон всемирного свинства», по которому, когда есть сюжет, непременно не окажется под рукой фотоаппарата или нужной пленки.
Медведица была черной, и мы запомнили яркий рыжий кусок на ее правом боку.
— Пыталась стать искусственной блондинкой, — заметил Виталий, — но узнала, что сейчас не модно.
К нам в бухту зашел вельбот чукотского морзверобоя Акко, и я ему рассказал о встрече с Рыжебокой, о том, что она не боится огня.
— Знает людей… все понимает, вот и не боится. У меня для них есть оружие. — Акко засмеялся и вытащил из кармана виеви.
Это два длинных ремешка, соединенных куском кожи, как у рогатки, только кожи больше и посередине с разрезом — чукотская праща. В кожу закладывается камень, праща раскручивается над головой, потом резко останавливается в том направлении, куда в этот момент показывает рука, камень вылетает, а кожа резко хлопает, вот почему там прорезь — для звука, и звук получается сильнее, чем от выстрела малокалиберки.
— Медведь не любит виеви, — смеется Акко.
Но сейчас я один, и Акко не заедет больше сюда, и даже чайки в туман не садятся на крыши пустых домов.
На троих у нас слишком много оборудования. Когда долго ходишь пешком, любая мелочь в рюкзаке, кажется, весит вдвое больше.
Перед экспедицией Васе было строго наказано, чтобы поменьше брал фотоаппаратов, пленки и разных там объективов. Он уверял, что взял минимум. Но когда по приезде на место мы распаковались на берегу, нашему взору предстал добытый из недр спального мешка объектив чудовищных размеров. В линзу этого объектива можно было вставить Васину физиономию в натуральную величину вместе с бородой. Поднять это чудо фототехники можно было только двумя руками.
— Это телевик, — наивно оправдывался Вася. — Сам делал. Без телевика нельзя… гм…
«Им бы сваи в землю забивать», — мелькнула у меня рационализаторская мысль.
— По утрам годится вместо гантелей, — вздохнул самый сильный из нас Виталий.
— Я сам его буду таскать! Черствые люди, что вы понимаете в искусстве? Эх!
Вася засунул телевик в спальный мешок, взвалил его на себя и, крякнув, пошел к домику.
На птичьем базаре мы оставили Васю среди камней в засаде, а сами спустились на берег. Море штормило. Снизу Васин телевик выглядел пушкой времен адмирала Нахимова, направленной в сторону фрегатов Ага-паши. Одного выстрела мортиры такого калибра было бы достаточно, чтобы ни птиц, ни базара не существовало больше никогда.
Мы уходили по берегу от базара, чтобы не пугать птиц и не мешать Васе работать Берег труден — большие каменные развалы. Приходится карабкаться по скользким валунам, волны разбиваются о них, обдают нас брызгами. Мокрые, мы вышли наконец на узкую галечную косу под высокими обрывами.
У отдельного камня клыками кверху валялся мертвый морж. Волны шевелили его тушу. Мы заметили кучки медвежьего помета, крупные следы, а рядом следы помельче. Медвежье семейство совсем недавно побывало тут.
Морж был цел, звери его не тронули. Знать, были сыты. В это время года они с большей охотой едят ягоды, мелких грызунов, коренья, травы. Вот если б весной они на него наткнулись — другое дело, весной они шастают по берегу, едят выброшенную штормом рыбу, мелких, крабов, водоросли. — все, что попадется. Весной не погурманствуешь.
Следы вели к соседней скале, на ней тоже ютились птицы, тысячи птиц.
— Тише! — тронул меня за руку Виталий.
По обрывистому склону карабкалась медведица. Шла она легко, только из-под лап сыпались земля и мелкие камни. За ней тянулся малыш. Виталий протянул бинокль:
— Смотри, да это блондинка!
Действительно, на боку медведицы рыжело пятно. А где же второй медвежонок? Второго нигде не было. Мы пошли к скале, чтобы рассмотреть зверей поближе. Медведица заметила нас, но не волновалась. Она понимала, что на скалу за ней мы не полезем, не такие дураки.
— Уж больно долго лезть, — нашел причину Виталий.
— Совсем нет времени! — охотно поддержал я его.
Рыжебокая смотрела на нас сверху и, казалось, ехидно улыбалась, достойно ценя наше благоразумие.
И тут шевельнулся большой валун на вершине скалы, и мы увидели — это был не камень, а второй медвежонок. Он сидел тихо, затаившись, и когда над ним пролетали птицы, хлопал лапами над головой, хватал их, а потом поочередно рассматривал сначала одну лапу, потом другую и недоумевал, почему же у него нет добычи. И опять тихо сидел, дожидаясь стаи, опять напрасно хлопал над головой лапами, ну совсем как малыш в детском саду, снова поочередно рассматривал каждую лапу, и мы догадывались, как ему, должно быть, обидно.
Мы бы и дальше наблюдали это уморительное зрелище, но звереныш заметил мать и братца, бросил свое бесполезное занятие и неохотно поплелся вслед за ними.
Если рассказать Васе, какой он прозевал сюжет, охотясь с «мортирой» на птиц, — значит, испортить ему настроение на все поле, и мы договорились молчать.
Но морж — это тоже событие. И Вася заснял его во всех эффектных ракурсах. Потом я надрезал верхнюю губу моржа, там, где вибриссы, и потекла сукровица. Значит, туша не старая, умер он недавно. Видимо, подранок. Впрочем, давность смерти у моржей трудно определить, кровь его сворачивается с трудом, и этим можно объяснить, почему чукчи готовят копальхен — кислое мясо, которое не портится в яме и долго хранится, именно из моржатины. Китовое, например, никогда не заготавливается впрок, оно портится в момент. Но все же медведи моржа не тронули, сыты.
Заговора молчания у нас с Виталием не получилось — нашей недюжинной силы воли хватило только до вечернего костра. За ужином мы проболтались.
Вася свирепо бросал в костер все, что, попадалось под руку, и молчал. Потом притащил огромное бревно — один конец положил в костер, другой приспособил под сиденье. Потом сходил еще за одним бревном — душевные неурядицы порождали у него титаническую работоспособность.
Вася уселся у костра — пламя до неба! — достал предмет нашей тихой ненависти — телевик и принялся, сопя, что-то откручивать, что-то закручивать, что-то протирать.
— Вот если б этот телевик опустить на голову медведю, — высказал я робкое пожелание.
Вася красноречиво посмотрел в мою сторону. В его взгляде светилась мысль испытать сначала эту идею на мне.
На всякий случай я отодвинулся от костра. Мы с Виталием виновато улыбались. А перед сном противными подхалимскими голосами выразили желание нести этот объектив в своих рюкзаках. Нам в отместку Вася с этим предложением тут же согласился.
В очередном маршруте мы с Виталием сделали большой крюк по тундре, и, когда тяжелый туман накрыл нас и стало не видно ни сопок, ни ручьев, мы в последний раз посмотрели карту, спрятали ее в полиэтилен, чтобы не промокла, взяли по компасу направление строго на север и пошли. Там, на севере — море, Ледовитый океан, а когда рядом море, то не заблудишься, надо идти к морю.