— Он будет человеком… это судьба… все будет хорошо, ты не волнуйся!
— Спасибо, Коленька… Всю жизнь мою перевернул твой Север. — Она опять заплакала. — Я счастлива, Коля… Очень счастлива… дай я тебя поцелую. А теперь иди… плохо сейчас мне, Коленька, прощай.
— Значит, я поняла, мы опять не увидимся?
Рука его, державшая трубку, вспотела.
— Не знаю, — неуверенно произнес он.
— Опять трусишь?
— Нет, просто боюсь за себя.
— А я, думаешь, не боюсь? — засмеялась она.
— Ты счастлива? — вдруг спросил он.
— Да, — не раздумывая ответила она.
— Я так рад, когда другие счастливы. Я хотел, чтобы все женщины на земле улыбались…
— Все улыбаются, а я реву… Хоть бы для меня одной ты что-нибудь сделал… для всех делать легче… Я иногда вспоминала тебя… Первое никогда не забывается… Помнишь, тогда в тундре? А как Кергенто? Ты с ним видишься?
— Он заболел. Его положили в больницу. Он спросил: «Смогу я пасти оленей?» Ему ответили: «Нет». — «Тогда зачем меня лечат?» — сказал он и сбежал из больницы. Доживает свои дни в тундре, даже на усадьбу не приезжает.
— Это настоящий человек, — сказала она. — Настоящий мужчина. Вот кому стоило бы подражать. Ты никому никогда не подражал? У тебя не возникало такое желание?
— Мне хотелось бы подражать себе, когда я был тем, кого ты знала в стойбище Линлин.
— Значит, ты сильно изменился, — тихо сказала она. И вдруг неожиданно: — Ты сюда надолго?
— Да, времени еще много…
— Я буду ждать твоего звонка, хорошо?
— Хорошо, — ответил он.
— Скажи мне еще что-нибудь, — попросила она.
— Я тебя люблю, Ирина.
— Это я знаю, — засмеялась она и положила трубку.
В запасе у него было еще три дня, но испытывать себя ему не хотелось. «Незачем встречаться, — решил он. — Незачем бередить раны себе и ей».
Он спустился в холл, там был киоск — касса Аэрофлота. Взял на завтра билет до Магадана. Потом пошел в детский магазин, купил сыну пластмассовую гоночную машину. Пообедал, побродил по набережной Невы, купил в дорогу большой букет мимоз.
Рейс состоялся без задержки, и так же по расписанию самолет прибыл в Магадан. Дома были рады цветам, как-никак май, на улице идет снег, а тут в комнате южные цветы.
Потом он о цветах забыл, стоят они долго, и вскоре к ним все привыкли, как привыкают к окну, столу.
Однажды он долго работал в своей комнате и, откинувшись в кресло, так и уснул.
Проснулся далеко за полночь. На улице гудела майская пурга. Он потер виски и долго полулежал, в кресле, уставившись в потолок. И вдруг он увидел, как большой зеленый комар, величиной с маленькую стрекозу и такой же прозрачный, пролетел мимо люстры и сел на потолок. Николай похолодел. «Боже, что это?» Он потряс головой и протер глаза.
— Маша, — тихо позвал он жену. Никто не ответил. — Маша! — крикнул он громче. Он встал и, не отводя глаз от комара, пошел в ее комнату.
Она не спала.
— Маша! — тихо сказал он. — Там… летает…
Она отодвинулась, прижалась к стене и кивнула на потолок. Весь потолок был усеян зелеными комарами.
«Стоп! — приказал он сам себе. — Сейчас зима, пурга на улице, и ничего этого не может быть. Спокойно».
Взгляд его упал на телевизор, и тут он увидел букет мимоз. Все мимозы были усеяны комарами.
«Уф! — выдохнул он, — «Личинки были в цветах, я их привез вместе с цветами еще оттуда, с материка».
Он открыл форточку, осторожно вытащил из вазы букет и вместе с комарами выбросил его на улицу. Потом достал пылесос, сменил патрубок, включил машину и втянул в пылесос с потолка всю нечисть.
— Так сдвинуться можно, — улыбнулся он жене, сел на детский стулик и закурил. Рядом валялись детские игрушки, а среди них большая пластмассовая гоночная машина. Он нервно постучал пальцами по пластмассе. Получилось как на барабане. И тут только он заметил номер на машине и окаменел: МА 71–17.
Жена увидела, как изменилось его лицо. Она ничего не понимала. Она встревожилась.
— Слушай, Ник, что с тобой сегодня творится? Ты, наверное, перетрудился… Я вчера коньяк от тебя спрятала. Возьми, он в столе на кухне.
«Примета сбывается», — подумал Николай и, бросив машину, пошел на кухню. Коньяку он налил полстакана, подумал и немного разбавил горячим чаем.
Старик и Кошкин
Он спал. Ему было хорошо. Может быть, ему снилась грудь. Мягкая, белая, с большим темным соском, как у Кутгеут.
Он спал и сладко чмокал во сне, а Кутгеут сидела у потухшего очага не шелохнувшись. Она устала за день. В ярангу то и дело приходили все новые гости, и она не успевала разжигать костер, колоть лед, крошить мясо. Ребенок спал у нее за пазухой, укрытый мехом ее комбинезона, и она сидела тихо и слушала его, теплого, пахучего. Она не хотела вставать и снова готовить чай. Она не хотела его тревожить. Может быть, ему снилась тундра, белая, как грудь Кутгеут.
Вошел рыжий Кошкин. Он махнул рукой, сиди, мол, и сам разжег костер. Не глядя, повесил чайник на пятое звено цепи, где он висел раньше.
Он был здесь своим человеком.
Потом пришел усатый доктор Кузнецов. Он долго топтался в чоттагине, покашливал, осторожно сел на белую шкуру рядом с Кошкиным.
Молодой бригадир Лильи, муж Маши Кутгеут, влетел в ярангу стремительно, шумно чему-то засмеялся, сдернул малахай, кинул его в полог, сам уселся прямо на земле.
Все молчали. Слишком много и бесполезно было говорено с утра.
— Эх, доктор, — вздохнул Лильи, — давай завтра с Кергенто говорить.
— Мы еще с тобой поговорим, — усмехнулся Кошкин.
В пологе заворочался Кергенто. Он откинул шкуру, высунулся. Костер осветил коричневое, изрезанное морщинами заспанное лицо.
— Ииихх! — вздохнул старик Кергенто и закашлялся. — Завтра ехать. Далеко, совсем далеко, на усадьбу.
— Ишь ты, ловкач, ехать… — засмеялся Кошкин. — Устанешь ждать!
Любимец всей тундры, маленький рыжий Кошкин знал, что только один Кергенто его не может терпеть. Кергенто — отец Лильи. Когда-то Кергенто был бригадиром. Хорошим бригадиром. Ему даже медаль дали, «За трудовую доблесть».
А через неделю он отправился на дежурство, пряча за пазухой леденящую бутылку спирта. Сменщик-пастух нашел бригадира в десяти километрах от стада. Тот спал в снегу, блаженно улыбался, рядом стояла заботливо заткнутая бутылка. Пастух выпил последние граммы, закусил снегом, вздохнул и, не став будить бригадира, пошел собирать оленей. На всем пути валялись обглоданные остатки волчьего пиршества. В конце года бригада вышла на предпоследнее место. На отчетном собрании зоотехник Кошкин не пустил Кергенто в президиум, куда тот направился по привычке.
— Ты посиди в зале, так будет лучше.
Недобро сверкнули черные глаза Кергенто.
Он сидел, съежившись, и не глядел на сцену. Он не слышал слов. Так не слышат шума пурги, когда сидят в яранге у костра каждый со своими думами, как со своей кружкой. И когда сосед толкнул Кергенто в бок, тот по привычке вскинул руку и проголосовал, как все. Проголосовал за собственное снятие с бригадирства и за назначение на свое место Лильи, своего сына. Все это видели, но никто не смеялся. Горько было всем: бывшего бригадира любили, но правда и справедливость дороже.
С тех пор Кергенто противился всему, что замышлял Кошкин, а в стойбище привыкли слушаться старика.
Маша родила, когда Кузнецов был в другой бригаде. Усатый доктор, тихий, медлительный человек, два дня без ночевки гнал собак, а потом никак не мог понять, почему на него смотрит косо Кергенто, почему молчалива Маша, почему хмур ее муж, бригадир Лильи.
Кузнецов был новым человеком в тундре, и ему все еще не верилось, что он на Чукотке. Он мало говорил, но много работал, ежесекундно переживая свое пребывание здесь, в стране о которой мечтал еще в студенчестве, о которой ничего не знал, но которую любил неизвестно за что. И вот он здесь.
То, чего не мог понять Кузнецов, отлично знал Кошкин. И он сразу же послал в бригаду Лильи вездеход.