Был один человек, которого она старалась забыть, но французское слово «amant» уступило место более привычному «любовник», и все ее существо охватила жажда любви… Настоящей любви.
Игра воображения прекратилась. Некоторое время она упорно смотрела во мрак, потом тихонько застонала, заплакала и долго плакала беззвучно.
– О мой милый, – прошептала она наконец. – Мой милый.
Выплакавшись, она почувствовала себя гораздо лучше.
К утру она совершенно успокоилась и даже приготовилась вкушать наслаждения, которые ей сулил Торкэй. Она придумала много таких вещей, которые должны были в корне изменить положение. Она встала с постели, накинула парижский халат и стала любоваться морем – очаровательно! Потом позвонила, потребовала «chocolat complet»[38], пояснив, что «M'sieu mangera Plutarch»[39]. Но возвращенная испуганным взглядом горничной в добрую старую Англию, перевела:
– Чашку шоколада, булочки и масло. Муж еще спит.
«Пусть остается его привилегией оплата, – думала она, – но заказывать буду я».
Она стала одеваться и во время одевания пересматривала в уме текст своей речи, которую сочинила в поезде. Она произнесет ее позже, днем, когда он умоется и будет испытывать угрызения совести. После этого шампанского всегда бывают угрызения совести. Он напился первый раз в жизни, а ей известно, что на другой день бывает так называемое похмелье, когда падшее человечество жаждет прикосновения холодной руки ко лбу. Она жалела, что ее сведения о способах опохмеляться слишком недостаточны.
Она спустится в бар и узнает как следует.
Получилось великолепно. Буфетчик оказался очень толковым и любезным. Она попробовала коктейль, который. По его словам, он сам изобрел. Это проясняло мысли и бодрило. Она поступила против собственных правил: выпила еще один.
Посреди дня ей удалось произнести свою маленькую речь – в саду отеля, под зонтиком, который она держала над головой мужа, – и добиться его унылого, но безропотного согласия.
Говорить ли о деньгах? Ни слова, пока они не вернутся в Лондон и она не начнет вести хозяйство. А вернулись они стремительно, едва только Эдвард-Альберт получил первый счет за неделю.
Счет был довольно крупный, но медовый месяц – это медовый месяц. Эдвард-Альберт нашел счет невероятно огромным. При таких условиях никаких достатков не хватит. Он принялся его проверять, пункт за пунктом.
– Почему они называют этот номер королевским?
– Они считают, что хорошо нас устроили.
– Хорошо устроили!
Он побледнел, и на лице его выступил пот. Он был слишком потрясен, чтобы кричать в голос.
– Устроили! – прошептал он. – А что это за расходы швейцара? Это та навязчивая балда внизу?
– Он заплатил за кое-какие вещи, которые я купила в магазинах. Так всегда делают в отелях.
Она пробежала счет.
– Все правильно.
– А парикмахер? Маникюрша?
– Это здесь же, в отеле.
– К чертовой матери! – воскликнул Эдвард-Альберт, без малейшего колебания пуская в ход это некогда столь страшное ругательство Нэтса Макбрайда.
Он горько задумался.
– Я встречал в газетах объявления людей, которые отказываются нести ответственность за долги своих жен.
Она ничего не сказала.
Они вернулись в Лондон третьим классом и почти всю дорогу молчали.
Несколько дней настроение на Торрингтон-сквер было ужасающее. Денег на хозяйство не выдавалось. Эдвард-Альберт ходил завтракать и обедать в ближайшие пивные. Но Эванджелина завтракала и обедала дома и даже покупала свежие цветы. И вот как-то раз, вернувшись домой после одной из своих ресторанных трапез, Эдвард-Альберт обнаружил, что его квартиру заполонил тесть. В тот момент, когда Эдвард-Альберт входил в комнату, инспектор что-то строго говорил дочери. Отрывистым жестом предложив зятю сесть и подождать, пока до него дойдет очередь, он продолжал свою речь:
– Ты с каждым днем становишься все больше похожа на свою мать – и наружностью и поведением. Но, насколько это зависит от меня, я не допущу, чтобы ты покрыла себя тем же позором, что она. Зачем ты все это затеяла? Я сделаю для тебя все, что смогу, и не дам тебя в обиду. Но так нельзя. Да… А теперь у меня дело к вам, молодой человек. Что это за мода не признавать хозяйственных счетов и не давать жене ни гроша?
– Деньги мои, – проворчал Эдвард-Альберт.
– Но не тогда, когда у вас есть долги, юный мой приятель. И не тогда, когда вы взяли на себя определенные обязательства. Да-с. Имеется такая штука, как хозяйственные расходы; и она должна регулярно получать на это деньги. На починку вещей, на покупку новых, если что сломается или износится, наконец, для расплаты по счетам торговцев.
– Счета я сам могу оплачивать, – возразил Эдвард-Альберт.
– Лучше установить бюджет, кто бы этим ни занимался. И если вы поручите это ей, то не будет никаких споров. Потом она должна получать известную сумму на туалет. Помесячно или поквартально, – но ни один уважающий себя муж не отказывает жене в этом. Наконец, ее личные деньжата на случайные расходы. Вы ведь хотите быть примерным мужем, Тьюлер, насколько это для вас возможно, а все это такие вещи, в которых ни один джентльмен не может отказать. Надо было заранее составить брачный договор, чтобы не ввергать ее во все эти неприятности. Но лучше поздно, чем никогда. А все остальные деньги – ваши, и вы можете распоряжаться ими, как вам будет угодно. Так, значит, на какой же сумме мы договоримся?
– А я что ж, не имею права голоса?
– Нет, – спокойно, но грозно отрезал инспектор.
Что-то отдаленно напоминающее проблеск юмора и даже как будто какого-то сочувствия промелькнуло в лице этого огромного мужчины.
– У меня нет оснований хорошо относиться к вам, молодой человек, – сказал он. – И вы вообще не из тех, к которым можно чувствовать расположение… Но я немножко знаю свою дочку – и ее мамашу… Так что чем скорей вы урегулируете этот щекотливый вопрос и внесете в него полную ясность – в своих собственных интересах, учтите это, в своих собственных интересах, – тем более будете мне благодарны впоследствии. Ведь ты, наверно, продолжаешь делать заказы торговцам? – обратился он к Эванджелине.
– Конечно, – ответила она.
– Ну вот видите?
Эдвард-Альберт мог бы обедать дома и сберечь все потраченные деньги.
Они сделали расчет, и инспектор записал его крупным разборчивым почерком.
– Будьте добры поставить свою подпись, – предложил он Эдварду-Альберту и остановился в ожидании.
Эдвард-Альберт подписал.
Встав над ним во весь рост, инспектор могучей рукой потрепал его по плечу.
– Вы оба будете мне за это благодарны, – сказал он.
И, отказавшись от угощения, ушел, что-то напевая себе под нос.
Эдвард-Альберт закрыл за ним дверь и вернулся к своему семейному очагу. Он сел взбешенный и засунул руки в карманы.
– Ну уж, дальше некуда! Проще переехать опять в пансион. И это мой дом. А?
Эванджелина обнаружила намерение быть ласковой и великодушной.
– Я не звала папу, – сказала она. – На этот раз он сам надумал и пришел. Я не просила его вмешиваться.
– Хм-м, – неопределенно промычал Эдвард-Альберт.
– А все твоя неопытность, Тэдди. Каждый уважающий себя муж поступает именно так… Это в порядке вещей. Надо смотреть реально на жизнь, дорогой мой. Почему бы нам не примириться с тем, что есть, и не зажить дружно? Ведь еще не поздно…