Пит Эрли
Признания шпиона
![Признания шпиона img_0.jpg](https://litlife.club/books/286026/read/images/img_0.jpg)
![Признания шпиона img_1.jpg](https://litlife.club/books/286026/read/images/img_1.jpg)
![Признания шпиона img_2.jpg](https://litlife.club/books/286026/read/images/img_2.jpg)
ПРОЛОГ. ДРАМА НАЧИНАЕТСЯ
Олдрич Хейзен Эймс в начале 1994 года сознался, что работал на КГБ, и я намеревался взять у него интервью с глазу на глаз для настоящей книги. Но как это сделать? Его держали под строгой охраной в центре заключения Александрия, многоэтажной тюрьме к югу от Вашингтона, федеральный округ Колумбия. Департамент юстиции уже негодовал по поводу контактов Эймса и прессы. Вскоре после ареста у меня было короткое свидание с Эймсом, когда умница Плато Качерис, назначенный ему судом в защитники, устроил встречу с ним группы телевизионных деятелей и литераторов. Тогда для короткой, «не для печати», беседы встретились я и трое других авторов. Каждый из нас добивался исключительного права на интервью с ним. Денег ему никто не мог предложить, правительство конфисковало бы любые платежи, а предлагать право на редакцию книги у меня и в мыслях не было. Тем не менее я знал, что у Эймса было достаточно причин, чтобы разговориться. Его бесила манера обращения властей с женой. Он считал, что ЦРУ несправедливо представляет его как пьяницу и авантюриста. К тому же известность тешила тщеславие.
7 июля 1994 г. В разделе слухов и сплетен газеты «Вашингтон пост» прошло сообщение о том, что Эймс принимает в тюрьме журналистов, готовых его интервьюировать. Федеральная прокуратура пришла в ярость. Ответственный за судебное преследование супругов Эймс помощник прокурора США Марк Дж. Халкоуэр направил Качерису сердитое послание.
«Узнав о нашествии в последние дни представителей средств информации в тюрьму, — негодовал он», — считаю, что пришло время… согласовать детали… будущих контактов вашего клиента со СМИ». Напомнив Качерису, что разглашение Эймсом закрытой информации остаётся противозаконным актом, Халкоуэр предупредил его: «правительство, а не господин Эймс решает, что составляет государственную тайну». Впредь, объявил Халкоуэр далее, Эймсу не будет дозволено встречать кого-либо из прессы без разрешения ЦРУ и присутствия кого-либо из его цензоров.
— У меня для вас хорошие и плохие новости сразу, — позвонил Качерис. — Хорошая — согласие Эймса работать над книгой с вами, и только с вами.
— Ну а плохая? — поинтересовался я.
— Не представляю, как вы теперь сможете встречаться с ним в тюрьме без контроля ЦРУ над каждым его словом.
Я знал, что в связи с Эймсом у правительства были серьёзные причины для беспокойства. 31 год он проработал в Оперативном директорате ЦРУ, известном как ОД. Эймс знал многие из наиболее деликатных секретов ЦРУ и в рамках холодной войны участвовал во многих его рискованных шпионских играх. Специальностью Эймса был КГБ, та самая организация, которая позже стала его хозяином. Но я подозревал, что помимо соображений государственной безопасности у правительства были и другие причины желать молчания Эймса. С момента его ареста 21 февраля 1994 г. ЦРУ и ФБР обрабатывали общественное мнение по двум направлениям. Отставные работники ЦРУ анонимно аттестовали Эймса как мелкого неумелого чиновника, которого часто можно было видеть дрыхнувшим за рабочим столом после обеда. Тем временем ФБР искушало средства массовой информации чередой целенаправленных брифингов. Нью-йоркскому журналисту Питеру маасу Бюро даже открыло исключительный доступ к своим специальным агентам, чтобы его версия поскорее попала в печать. И маас на первых же страницах своей книги «Шпион-убийца» громогласно объявил, что подлинная «суть дела» не в Эймсе и его шпионских делах, а в том, «как Эймс был выслежен и схвачен ФБР».
Подобный поступавший из официальных источников вздор доверия у меня не вызывал. Если Эймс на самом деле был некомпетентным простаком, как могло ЦРУ доверять ему свои важнейшие секреты? И если ФБР действительно отличилось в этом деле, то как объяснить тот факт, что для поимки Эймса понадобилось девять лет. В этой истории явно было скрыто больше, чем вышло на поверхность.
Обычно не так уж трудно изучать известную личность, но не такую, как Эймс. Поскольку большую часть своей чиновничьей карьеры он провёл на секретной работе, информацию о нем ЦРУ могло утаивать от публики на законном основании. У меня был только один способ узнать, кем в действительности был Эймс и почему он стал изменником: нужно было побыть с ним наедине. Необходимо было понять, чем он живёт, каким видит себя и окружающий мир.
Но как? Как попасть в тюрьму, особенно после новых правил Халкоуэра, ограничивших доступ прессы к Эймсу? И главное — как эти правила будут действовать?
Большая часть моей журналистской карьеры прошла в Вашингтоне (округ Колумбия), и один из первых усвоенных мной уроков состоял в том, что федеральные чиновники любят отдавать распоряжения без консультации с людьми, которым предстоит их выполнять. Я предполагал, что Халкоуэр известил о своих новых правилах ЦРУ и ФБР. Но, спрашивал я себя, потрудился ли он информировать о них кого-либо из тюремного персонала?
Я приехал в тюрьму Александрия, попросил о встрече с шерифом. Последний оказался занят, его секретарь посоветовал обратиться к заместителю шерифа Ричарду Р. Раскэку, администратору деловому и строгому. Он встретил меня холодно. Я объяснил, что Эймс согласился работать только со мной над книгой и я хотел бы взять у него интервью. На Раскэка мои слова не произвели впечатления. «Допусти вас к Эймсу, — сказал он, — придётся каждому журналисту, который попросит, разрешать встретиться с ним. Мы не готовы к подобному повороту дел», — решительно отрезал он.
Я отметил, что Раскэк ничего не сказал об инструкции Халкоэура, и решил не отступать.
— Но вам вовсе не придется пускать в тюрьму всех, — настаивал я. — Эймс не хочет разговаривать с другими журналистами, он будет говорить только со мной.
Раскэк промолчал, но по выражению его лица было видно, что мои доводы его не поколебали. И вдруг мне повезло.
— Вам не следует беспокоиться, — сказал я, — со мной у вас не будет никаких проблем. Собирая материал для своей последней книги, я целый год провёл в тюрьме строгого режима в Ливенуорте (Канзас). Так что мне не привыкать иметь дело с заключёнными и общаться с охраной. — Тут я вручил ему экземпляр своей книги в мягком переплёте «Горячий дом: жизнь за стенами ливенуортской тюрьмы».
— О, я только что ею прочитал! — оживился Раскэк. Книгу рекомендовал ему один из приятелей, и она ему понравилась. Мы немного поговорили о главных персонажах, о трудностях работы в тюрьме.
— Когда вы вошли, я был готов сказать: «Не видать вам Эймса!» — признался Раскэк. — Теперь готов, пожалуй, дать добро, если только сам Эймс подтвердит, что желает вас видеть, а его адвокат не будет возражать.
Мы пожали друг другу руки, и я пошёл к выходу, но остановился: «Если это возможно, я бы предпочёл говорить с Эймсом не в комнате для свиданий, а в адвокатской приёмной, где защитники принимают своих подопечных». Мне было известно, что обычно заключённым приходится разговаривать с посетителями по телефону, в специальном помещении, через перегородку из толстого стекла, и чувствовал, что Эймс по телефону говорить не захочет из-за опасения, что его запишут.
— К сожалению, та комната переназначена только для адвокатов, — отказал Раскат.
Я пожелал начать работу в тот же вечер. Раскэк обещал предупредить дежурного. Не хотелось встречаться с Эймсом в дневные часы: ФБР и ЦРУ продолжали его допрашивать (виновным, как я упоминал, он уже себя признал) и можно было нарваться на кого-нибудь, кто мог бы донести Халкоуэру. Около восьми вечера я вошел в пустой вестибюль тюрьмы. Сдерживая волнение, подошел к проходной — кабине из пуленепробиваемого стекла, напоминавшей окошко банка, работающего с клиентами в автомобилях. Что, если Раскэк звонил Халкоуэру или получил копию прокурорского распоряжения с новыми правилами насчет контактов Эймса с прессой?