— Дело скверно, черт подери! — вслух размышляет Лазар. — Хорошо еще, если нам хоть Карлово и Панагюриште[37] оставят.
На этот раз шутка Лазара звучит как-то особенно горько. Даже у него пропало беззаботное, шутливое настроение.
Мы снова идем своим обычным медленным шагом, но не по шоссе, а по другой дороге, напрямик, — хотим попасть в Кюстендил раньше тех, нежеланных гостей.
Навстречу нам показывается верховой — здоровенный детина с красным, круглым лицом и черными усами. Глаза его, тоже черные, как уголь, возбужденно горят.
— Доброе утро! Что нового? — спрашивает Лазар.
Придержав коня, незнакомец как-то неловко, словно провинившийся, отвечает:
— День добрый. Да ничего особенного — обо всем в газете написано. Наши поехали в Бухарест на мирные переговоры. Венизелос и Пашич[38] тоже едут туда.
— Что слышно о румынах?
— Слухи неважные. Требуют себе Добруджу. Дошли до Врацы и Плевны.
— А турки?
— Турки захватили Фракию. Заняли Одрин, Чорлу, Лозенград. Жители Старой Загоры бегут в Стару Планину.
— Тьфу! — плюет Лазар. — И что за правители у нас! Довести дело до такого состояния! Что у них в головах — мозги или труха? А о греках что слышно?
— Плохи их дела. Они окружены в Кресненском ущелье, как некогда Никифор[39],— потому Венизелос и мчится в Бухарест, чтоб поскорей мир заключить… Будь оно проклято, перемирие это, — и они и мы сидим и ждем… А вы откуда идете?
— Из Царварицы.
— А! Из нашего села. Наверно, из лазарета?
— Вот именно. А вы… вы кто?
Человек, трогая коня, бросает:
— Да… сборщик налогов.
— Далеко до Кюстендила?
— Нет, сразу же за виноградниками.
Струмская долина раскрыла перед нами свою широкую, опаленную грудь. Меж высоких тополей вьется Струма, истощенная и усохшая в эту позднюю пору лета. Вдоль нее тянется гряда ржавых холмов — туда, на восток, к исполинским склонам Рилы, снежные вершины которой сливаются с облаками.
В глубокую тишину долины внезапно врывается какой-то странный, непривычный грохот. Что это? Мы переглядываемся. Залп! Пулеметные очереди. Долгим, оглушительным эхом прокатываются они по холмам.
— Ведь говорил я вам, что дело нечисто, — добавляет Илия. — Нам надо держаться подальше от них…
— Это наши приятели, — заметил Лазар. — У-ух, что сейчас будет!..
Стрельба учащается. Ожесточенно лает пулемет. Да ведь это бой, настоящий бой. Он развертывается прямо под нами, в низине. Мы видим даже, как солдаты сговариваются о чем-то, залегают, перебегают с места на место. Ясно: кавалерийский полуэскадрон вернулся в город, доложил о случившемся, и вот уже приняты меры против бунтовщиков.
Бой не прекращается. Антон, наверное, командует не хуже настоящего офицера, потому что люди его держатся стойко. Нещадно паля, с грозным ревом они обходят противника, используя высокие заросли кукурузы.
Вот кавалерия, разбившись на маленькие отряды, стремится, в свою очередь, обойти мятежников, пытается прижать их к реке. Однако те, разгадав маневр неприятеля, переносят пулеметный огонь в наиболее уязвимое место. Они пробиваются вперед не только потому, что их больше, но и потому что у них нет иного выхода.
— Молодцы ребята, такими вы мне по нраву, — бормочет Лазар, увлеченный ходом сражения. — Ну-ка, всыпьте хорошенько этим господам… Довольно они попили нашей кровушки…
— Хватит тебе, Лазар! Ишь расселся да нахваливает их! — отозвался Илия. — Пошли-ка лучше отсюда, а то как бы и нам вместе с ними не попало.
— Э-эх, господин унтер, душу из тебя чуть не вытрясли муштрой, вши тебя ели, бог весть, что нас еще ждет, но котелок у тебя лучше варить так и не стал.
Лазар сердится не на шутку. Мы трогаемся дальше, но каждые десять минут останавливаемся понаблюдать за ходом боя. А люди Антона атакуют с явным намерением победить. Может быть, это приступ отчаяния, но в нем глубокий смысл. Лазар понимает это, он всей своей солдатской душой чувствует, что это начало конца, что они по-настоящему "расквитались с войной", как выразился Антон. Илия, напротив, даже представить себе не в силах, как это можно идти против начальства, да еще с оружием в руках… Ведь оно — начальство! Священное, непогрешимое…
Снова оглушительный залп, — на этот раз орудийный, несущийся со стороны города. Орудие укрыто где-то там, среди домишек, разбросанных по другую сторону шоссе; голос у него хриплый, но внушительный. Мятежники смущены, на миг стрельба прекращается.
Навстречу нам мчатся по дороге кавалеристы. Конский топот усиливается, и вот они на полном ходу резко осаживают коней около нас.
— Кто такие? Оружие есть?
Вкратце излагаем свою одиссею.
— Предъявить документы! — кричит взводный с саблей наголо. — Уж не из тех ли вы разбойников, что подняли руку на царя и отечество? Головы поотрываю, как цыплятам!
— Да что вы, господин офицер, — обижается Илия, подавая свои документы. — Не видите, у нас оружия нету?
— Ладно, марш, чтоб и духу вашего здесь не было!
Конники, подняв тучу пыли, проскакали вниз и исчезли в зарослях орешника.
Илия важно, с видом победителя, глядит на меня.
— Ну, что я говорил?
Сражение внизу продолжается с небольшими перерывами. Орудие откликается редко, но настойчиво. Время от времени стрельба мятежников затихает, — трудно, должно быть, им приходится. Они испытали на фронте ужасы самых страшных артиллерийских обстрелов, но здесь совсем другое дело: у них нет артиллерии.
Удаляемся от места сражения. Эхо боя постепенно замирает. Слышатся звуки отдельных выстрелов, уносимые рекой вниз по течению.
— Вот и город! — кричит Лазар. — Ура!
Мы вступили уже в пригородные виноградники. С высоты открывается перед нами панорама города, волшебного, сказочного, окруженного венцом гор… Вот она, жизнь! Вон он, мир! Великолепие этого чудного города с красными кровлями, высокими тополями и голубыми просторами — живое обвинение войне с ее глупостью, грубостью, перебитыми ногами и вытекшими мозгами, с ее манией военного величия и фельдфебельской "мудростью"… Да, должен найтись такой человек, как Антон, чтобы "расквитаться с нею"…
— Э-э-эх! — вздыхает Лазар. — Как вспомню я Голак и вареную кукурузу, аж колени подгибаются… Смотри, какая красота, какое чудо! — И прибавляет: — И как только люди соглашаются променять насиженные места на эти ужасы? Сдурел мир, да и только!
Мы в сосновом бору над самым городом и в приподнятом настроении спускаемся вниз.
— Стой!..
Военный патруль: двое солдат и полицейский.
— Предъявите документы.
Наше дело ясное, а вот те, что прошли низом во главе с Антоном, как-то они выкрутятся?
Подаем выданные в лазарете бумаги, где точно указан наш маршрут.
— Вот он, госпиталь, — говорит жандарм. — В помещении женской гимназии.
Дезинфекционная машина работает без перерыва с утра до вечера. Десятки солдат сидят во дворе гимназии, ожидая своей очереди. Машина пыхтит, как паровоз, и со свистом выпускает густые облака белого пара.
В пасть ее запихивают шинели, гимнастерки, брюки, затем дверца захлопывается, и вещи пропариваются минут двадцать. В ожидании, пока кончится дезинфекция, солдаты сидят во дворе в нижнем белье, вернее, голые, ибо рубашки их являются таковыми лишь по названию, а на самом деле — сплошные лохмотья, через которые проглядывает красное, как у освежеванного животного, тело. Они неловко жмутся, смущенные, уничтоженные любопытными взглядами мужчин и женщин, заполнивших площадь.
Подходит и наша очередь. Раздеваемся. Вещи наши всовывают в камеру, представляющую собой нечто вроде крытой санитарной кареты, куда через специальное отверстие нагнетают пар, а в дверцу с противоположной стороны бросают вещи для дезинфекции.