— Так, может, и вам самое время расстаться с рыбной ловлей? — улыбаясь, спросил доктор.
Джеймс только пожал плечами:
— Знаете, это ведь как отрава — в кровь проникло!
— Ну что ж, я вам вот что скажу: если бы все мои пациенты были такими ловкими и сильными, как вы, я бы, пожалуй, без работы остался. Приходите-ка через неделю, посмотрим ваши швы.
…Ялик чуть покачивался на волне, удерживаемый якорем; здесь, на креветочной отмели, где глубина была около метра, Джеймс Ривер уже успел поймать двух пестрых ворчунов, каждый с руку длиной, и мог быть вполне собой доволен.
Приятно было и то, что он рыбачит один и вполне управляется и с мотором, и с якорной цепью, хотя все-таки умудрился поранить руку катушкой спиннинга. Да и такая знакомая операция насаживания креветки на крючок, обычно проделываемая им чуть ли не с хирургической точностью — чтобы острие прошло сквозь всю мясистую часть от хвоста до головы, — стала для него вдруг невероятно сложной. Бесконечные неудачные попытки привели к тому, что он поранил культю указательного пальца, и теперь под пластырем упорно расплывалось, темнея, кровавое пятно. Зять Джеймса приладил ему на транец шлюпки металлическую скобу с кольцом, чтобы удобнее было управлять кормовым веслом, и ему очень нравилось, стоя на корме, спиной к движению, сильными взмахами здоровой левой руки посылать лодку вперед. Это было старинное искусство, казавшееся замшелым пережитком тем, кто плавал по заливу на современных судах. Впрочем, и Джеймсу управление их быстроходными, летящими по воде катерами казалось удивительным мастерством. Однако же просто веслами он нормально грести уже не мог и, лишь вспомнив об этом, сразу мрачнел: неспособность грести казалась ему неким символом полученного увечья.
Еще до того, как по мере приближения вечера постепенно перестали быть видны норки креветок в песчаном дне под лодкой, ясно различимые днем сквозь прозрачную как стекло воду, Джеймс стал собираться домой; он понимал, что ему еще рано рисковать и оставаться в море одному на ночь.
Подняв легкую удочку, он заметил, как согнулся ее конец, и почувствовал трепет пойманной рыбы; ощутив знакомое возбуждение, он стал ждать, пока ворчун или белый каменный зубан, как всегда, попытаются уйти на глубину. Впрочем, вряд ли это они, скорее это будет небольшой речной тупорыл.
Однако, вращая колесико спиннинга, он передумал: все-таки больше похоже на морского петуха или даже на маленького горбыля-холо — рыба вела себя спокойно, не дергалась понапрасну, в отличие от суетливого и вездесущего тупорыла, так хорошо ему знакомого. Пусть даже рыба будет невелика, один лишь ее вид, ее опалово-серебристая чешуя способны вызвать у него довольную улыбку — ведь любая, даже самая миниатюрная копия тех огромных сверкающих рыбин, которых он ловил в открытом море всего месяц назад, — это своего рода символ, полный глубокого смысла, который пока что ему полностью недоступен; возможно, это означает, что здоровье эстуария несколько восстановилось, а также то, что его, Джеймса, связь с морем отнюдь не оборвалась, потому что он чувствует, что и большого горбыля все еще можно поймать в тихих глубинах залива и даже довольно близко от берега, где соленый морской прибой встречается с черной, пахнущей лесом речной водой.
![Опасное соседство i_007.png](https://litlife.club/books/285758/read/images/i_007.png)
Некоторое время Джеймс сидел неподвижно, глядя, как серебристо-свинцовые тона сменяют бронзу и золото дневных красок, прислушиваясь к крикам кроншнепов и куликов-сорок, совершавших акробатические кульбиты в воздухе, а гораздо выше кормораны уже плыли в небесах, медленно взмахивая крыльями, к берегу, по домам. Итак, он загадал пятнадцать лет? Что ж, достаточно долгий и спорный срок — как для него самого, так и для маленького горбыля. Он задумчиво раскурил трубку, однако эти мысли не вызвали грусти, мало того, глаза Джеймса весело поблескивали, словно он и рыба втайне ото всех заключили договор о дружбе и сотрудничестве.
А маленький горбыль, заметив креветку — это и была наживка на крючке Джеймса, — втянул ее в рот, выплюнул, потом снова втянул и только тогда с удовлетворением сокрушил ее панцирь, сдавив его языком и твердым верхним нёбом. Затем он лениво повернул прочь, и тут с ним начали происходить странные вещи. Сперва вдруг невесть откуда возникло сильное течение, которого он преодолеть не сумел; неведомая сила неуклонно тянула его куда-то вверх, к светящейся поверхности воды, где, как он инстинктивно чувствовал, таилась опасность.
Затем последовала быстрая смена температуры и ослепительная вспышка света, так что маленький горбыль старался лишь плыть как можно быстрее, попав неожиданно в среду, не оказывавшую ни малейшего сопротивления. Потом расположенные полосой вдоль тела горбыля нервные датчики перестали вдруг подавать сигналы; он понимал только, что бессильно лежит на боку и даже с помощью хвоста не способен более восстановить равновесие в незнакомой среде. Затем температура вокруг снова изменилась, постепенно восстановились и равновесие, и способность двигаться, и зрение, однако же чувствительные полосы на боках все еще посылали какие-то неясные сигналы тревоги, и он полежал немного на дне креветочной отмели среди извивавшихся водорослей, чувствуя себя совершенно беззащитным и судорожно втягивая воду, инстинктивно стараясь поглотить как можно больше столь необходимого ему в данный момент кислорода. Когда к горбылю-холо вернулось наконец нормальное восприятие окружающей среды, он вновь ощутил утраченное было «чувство стаи»: это чувство означало защиту, безопасность — горбыль был частью большой стаи, частью единого организма. В свои девять месяцев маленький горбыль остался единственным из нескольких тысяч мальков, вместе с которыми появился на свет и проделал путь в полсотни километров по теплым водам залива, поднимаясь с сорокаметровой глубины до двадцати метров, потом до десяти и наконец оказавшись на мелководье.
Выбившаяся из сил стая все больше редела — маленький горбыль со всех сторон разом ощущал опасные колебания воды, видел бесконечные серебристые вспышки чешуи более крупных рыб и их жадные пасти, однако ему удалось выжить, и он, подчиняясь спасительному инстинкту и древней памяти предков, держался не более чем в полуметре от песчаного дна, в благодатных сумеречных «яслях», где было полно пищи — крабов, креветок, которых он с аппетитом поедал.
Жизнь в теплых и спокойных водах эстуария была менее опасной, чем в море, однако же шансы выжить и достигнуть зрелости у этой маленькой рыбки с отметиной на хвосте равнялись примерно одному проценту. Хищники день и ночь вели охоту на глубине от двадцати метров до всего лишь одного. На отмелях водились гладкие, с раздвоенным хвостом лихии; некоторые из них достигали человеческого роста в длину и могли, разогнавшись в пылу охоты, поднять целый фонтан песка и брызг. А там, где поглубже, встречались луфари с зеленоватой спиной и острыми как бритва зубами, или взрослые горбыли-холо, или даже страшные зубастые акулы, которые порой были не меньше ялика Джеймса Ривера. Однако же из всех рыб лагуны лишь Меченый и прочие горбыли были оснащены неким особым механизмом, помогавшим им ориентироваться в любой ситуации и служившим как оружием, так и средством защиты, — цепочкой блестящих серебристых пятнышек, расположенных полосами на обоих боках вдоль спинного хребта. Это были сверхчувствительные рецепторы, воспринимавшие любые колебания воды и изменения давления и способные определить как местонахождение добычи, так и опасных врагов даже в мутной или илистой воде; а еще рецепторы улавливали особые электрические импульсы, испускаемые акулами и скатами. Меченый не способен был развивать такую скорость, какой обладали хищные проворные лихии с раздвоенным хвостом, и уж конечно не мог делать семьдесят километров в час, как тунцы и их ближайшие родственники, однако же он обладал достаточно гибким телом, как бы струившимся в воде, и мог выделять при необходимости толстый слой скользкой слизи, которая сводила трение о воду до минимума; к тому же он обладал мощным хвостом и здоровенной острозубой пастью, а также целой батареей дополнительных сверхчувствительных серебристых датчиков на боках, так что в целом был неплохо оснащен для охоты и подобен в своей основательности леопарду на суше — в противоположность тунцам, марлинам и лихиям, которые представляли собой океанический эквивалент быстроногих гепардов африканского вельда.