Может быть, возвращение к былой любви — словно вино пополам с водой: утолить им жажду можно, ко опьянеть — вряд ли…
Кэлиману она сказала:
— Вы найдете его в Селиште. Он намерен провести там целый день. — Это было уже о Моге. Павел Фабиан еще присутствовал в ее мыслях, но уже как в тумане.
— Наверняка? — вопросительно посмотрел на нее секретарь райкома.
— Да. Он так и сказал, а Максим Дмитриевич не привык говорить одно, а делать другое, — заверила его Анна. На мгновение ей показалось, что Кэлиману усомнился в ее словах.
Секретарь райкома открыл дверцу «Волги», но в машину не сел. Что-то его еще тревожило.
— Мога, Мога, — протянул он. — Иногда мне кажется, что это человек трудного характера. Точнее, тяжелого, — подчеркнул Кэлиману.
— Вовсе нет, Александр Степанович, — возразила Анна. — Максим Дмитриевич — человек цельного характера, и надо либо принимать его таким, каков он есть, либо не принимать совсем.
Кэлиману усмехнулся чуть иронически:
— Учту ваш совет. До свиданья.
Кэлиману хотел было сесть в машину, но вернулся. Судьба Анны по-прежнему тревожила его. Много забот непрестанно ложится на плечи первого секретаря райкома партии, но забота о людях сопровождает постоянно, становится неотъемлемой частью его работы, самой его жизни.
— Анна Илларионовна, — возобновил он беседу уже несколько доверительным тоном, — скажите, почему вы еще не состоите в партии? По всем данным, которыми мы располагаем, вы вполне заслуживаете этого.
Анна зарделась.
— Боюсь, что я еще не готова. С другой стороны, семейные неурядицы…
— А мое мнение — вам нужно к этому готовиться. Изучайте Устав партии, Программу. Обратитесь по этому вопросу к Ивэнушу.
У Анны Флоря было достаточно забот по службе, слишком мало времени оставалось для личных проблем. Но беседа с Кэлиману заставила ее призадуматься.
Обильные дожди отмыли до блеска кусты, вызвали усиленный рост сорных трав; пора было привести в действие культиваторы. В последнее время специальные журналы все настойчивее твердили о необходимости применения гербицидов на виноградных насаждениях. Анна посоветовалась с Томшей — надо ли попробовать применить этот новый метод? Главный агроном тоже был «за», но решающее слово принадлежало генеральному директору. Томша не осмеливался еще решать сам, да и ей не хватало храбрости. На первый взгляд виноградники на ее участках оставляли хорошее впечатление. Но чем внимательнее проверяла их Анна, тем больше странички блокнота с особыми, «критическими» пометками, как она их называла, заполнялись ее мелким, но четким почерком. Большие залысины появились, к примеру, в бригаде Пантелеймона Бырсана; но что заставляло еще больше призадуматься — пустоты занимали сплошной участок гектара в два. «Будто это место проклято!» — жаловался Бырсан.
Много забот свалилось на голову нового заведующего отделением агронома Анны Илларионовны Флоря. И одна из них, о которой она даже не подозревала, как раз спешила к ней через виноградник, с непокрытой головой, взъерошенной шевелюрой, с фетровой шляпой в одной руке, в желтой сорочке с расстегнутым воротом.
Это был Виктор Станчу.
Виктор поздоровался с нею издалека, как со старой знакомой, помахав шляпой, и поднял вверх другую руку, в которой держал виноградную гроздь.
— Поймали вора, товарищ Анна? Какое будет ему наказание? — И, не ожидая ответа, бросил гроздь в шляпу, на вид совсем еще новую, взял руку Анны и поднес ее к губам. — Как я рад, что встретил вас! — поднял он на нее глаза. — Как здорово, что человеку порой выпадает капелька радости! Особенно если радость взаимна.
В нетерпеливом взоре Станчу Анна увидела горячую просьбу: ну скажите же, что это вас тоже радует!
Анна улыбнулась:
— Ваше внимание меня радует. Но может быть, вы ищете Максима Дмитриевича?
Виктор Станчу поднял обе руки в знак протеста, и золотистая гроздь упала на землю, раскидав ягоды, словно зерна янтарного ожерелья.
— Мне незачем пока его искать, — заявил он.
Участки бригады Бырсана занимали два широких склона и выходили в одном месте к шоссе, тянувшемуся из Пояны до Драгушан. На макушке одного из холмов метров на двадцать пять в вышину поднималась серая каланча, подобная монументальной колонне, построенная лет двадцать назад поянскими пожарными, чтобы с ее вершины наблюдать за полями пшеницы. В ту пору окрестные плато родили пшеницу и кукурузу; затем наибольшая часть тех земель была занята виноградниками, и каланча осталась без дела. Она разделила участь «домика виноградаря» и развалилась бы, наверно, совсем, если Бырсан не объявил бы ее собственностью бригады. В верхней части этого сооружения, шестигранном, с широкими окнами для обзора, он устроил себе нечто вроде кабинета. «Это одно из отделений, наиболее обеспеченных хозяйственными служебными помещениями», — сообщил Максим Мога Анне, предлагая работу именно здесь словно для того, чтобы исключить отказ.
У Бырсана вошло в привычку забираться на каланчу, когда надо было оформлять бригадную документацию, подготовить отчет или просто хотелось отдохнуть. С течением времени Пантелеймон провел наверх электричество, телефон, а года за два до того обзавелся также великолепным биноклем «Мадам де Пари», как он его почему-то называл, может быть, потому, что у бинокли была своя довольно забавная история. Однажды здесь внезапно появились три французских туриста, специалиста в области виноградарства. Виноградникам поянцев, образовывавшим живописный зеленый ансамбль, хотя и не только по этой причине, довольно часто оказывали честь посещениями официальные иностранные делегации и группы туристов. Пантелеймон Бырсан, рассказав о бригаде и ответив на множество вопросов, пригласил французов наверх, в свой «кабинет». «Оригинально! — восклицали гости. — Великолепно! Отсюда, наверно, можно увидеть даже Париж!» — смеялись они, а сухой мускат, за которым последовал выдержанный каберне, еще больше повысил их настроение. У одного из них был большой бинокль в черном кожаном футляре, висевший на тонком ремешке у хозяина на шее. Француз посмотрел в него и, восхищенный открывшимся перед ним видом, пригласил остальных последовать его примеру. Бинокль переходил из рук в руки, приближая к любопытным глазам гостей архитектонику ухоженных плантаций, тянувшихся на все четыре стороны к горизонту, необъятные поля подсолнечника в цвету, сады и еще сады с таявшими в отдалении рядами деревьев, напоминавшие крепостные стены полосы лесов, сверкавшие в низинах зеркала озер; далекое шоссе то убегало куда-то, то поднималось на холмы, то принимало вид гигантской змеи, то пряталось среди виноградников и садов… и было притом в непрерывном движении; можно было подумать, что движутся не машины, а само шоссе, словно гигантский транспортер.
От тех французов и достался ему бинокль — в благодарность за радушный прием. Отказаться было просто нельзя. Темпераментный гость обиделся, когда Бырсан пытался это сделать, и даже пригрозил, что, если тот будет упорствовать, он выбросит бинокль в окно и бросится вслед за ним. Кто мог тогда поручиться, что экспансивный француз действительно не выкинет такого номера? Бырсан склонил голову, принимая подарок, а француз, к которому тут же вернулось хорошее настроение, повесил ему бинокль на шею как спортивную медаль.
К этому сооружению и направлялась Анна после встречи с Кэлиману, когда внезапное появление Виктора Станчу задержало ее.
— Я приехал именно к вам, — искренне признался Станчу, молитвенно прижимая к груди ладони. — Дорогая товарищ Анна, снимите камень с души, скажите, что не сердитесь на меня за то, что я отказался принять вас на работу! Поверьте, это не было в моих силах! Я не мог этого сделать! — с неприкрытым страданием заключил он к великому удивлению Анны.
— Виктор Алексеевич, не терзайте, не упрекайте себя ни в чем, — я и не думаю на вас сердиться. По какому праву? Да и устроилась я отлично. Давайте лучше к этому больше не возвращаться!