Максим сидел в глубоком кресле, с книгой в руке.
— К вам можно?
Он смотрел на нее пристально, не говоря ни слова. У него просто отнялся язык; он, Максим Мога, никогда не терявшийся при самых сложных обстоятельствах, теперь не был в силах ничего сказать. Все было слишком неожиданно. Он торопливо поднялся на ноги.
— Как вы себя чувствуете? — заговорила снова Элеонора, видя, что он по-прежнему безмолвствует, и понимая его состояние. Очутись он внезапно ночью у нее самой, она не проявила бы большей находчивости. — В этом месяце, знаю, вам выпало много хлопот… — Она умолкла, по ее лицу скользнула легкая тень. — Да и я прибавила вам забот… — Она стояла перед ним, стройная — тополек, трепещущий от жажды жизни.
— Вы покажете мне свое жилище?
Максим пришел наконец в себя, словно вопрос Элеоноры прозвучал как пароль.
— Буду рад. Хотя ничего особенного у меня, наверно, не увидишь.
— Разве? А этот замечательный сервант? — с легким упреком спросила Элеонора, когда они вошли в его комнату. — В наше время это большая редкость. Разве Станчу его еще не видел? Он ведь истинный любитель искусства старины. — И неожидан ответа, с живостью продолжала: — А мне здесь нравится. Вы позволите? — Усевшись на диван, она некоторое время любовалась старым буфетом, создававшим в комнате атмосферу интимности и покоя. Перевела взор на скульптуру Хэцашу, водруженную на самый верх серванта. Элеонора чуть заметно вздрогнула — ей показалось, будто мужчина в середине группы смотрел на нее глазами Моги, проникая взором в самую глубину души. И опять повернулась к Максиму.
Максим опустился рядом на диван. В уме звучало множество прекрасных слов, которые хотелось сказать этой женщине; но требовалось лишь одно, и Мога знал, что не осмелится его произнести. Он обнял ее за плечи, и Элеонора прижалась к нему.
«Любимая…» Заветное слово раздалось вначале в его сердце. И она, несомненно, услышала, ибо от тепла ее тела у него с неудержимой силой закружилась голова.
…Новое платье цвета ясного неба медленно сползло со спинки стула и собралось в кучку на полу. Ожерелье расстегнулось, может быть, даже порвалось, и бусинки янтаря в беспорядке перемешались в волосах Элеоноры, рассыпались по подушке, словно их разметал во все стороны могучий порыв ветра.
Глава шестая
День, в который Анна Флоря переехала в Пояну, стал для нее своеобразным рубежом, разделившим ее жизнь на две совершенно различные части. Первую она прожила, как могла, оставшись в одиночестве после развода с Ильей Флорей, она уехала из Албиницы и некоторое время проработала в Стэнкуце. Весна была в разгаре, на виноградниках шла обрезка, и Анна с головой ушла в водоворот полевых работ. С зари до поздней ночи, с рассвета до глубокой темноты… Выходила из дому затемно и битых семь километров шла пешком. Напрасно бранился по этому поводу Лянка; на следующий день она снова отправлялась в путь тем же пешим порядком. Эти долгие утомительные походы, казалось, помогали ей изгнать из памяти все, что наболело до тех пор. Пока ей не стало ясно, что все старания напрасны.
И так случилось, что в один из дней никто не встретил более Анну ни на плантациях, ни в селе, ни в правлении колхоза. Некоторое время она прожила дома, у родителей; там ее удерживала и маленькая Марианна, счастливая тем, что каждый день видит мать. Потом Анна вспомнила, что Максим Мога предложил ей устроиться в Пояне. И вот она здесь и пробует снова перекроить судьбу. Мога и был как раз тем человеком, в котором она больше всего нуждалась в это трудное для нее время. Нуждалась в его стойкости. Ему ведь тоже выпало на долю немало испытаний, так что вся его жизнь могла послужить ей примером и опорой.
— Я тебе говорил еще в Стэнкуце, что работать ты там не сможешь. Тогда ты обиделась, — заметил Мога несколько дней спустя, при встрече.
— Мне показалось, что ты сказал это мне из жалости, — ответила Анна не таясь.
— По какой причине тебя следовало жалеть? Что избавилась от человека, с которым не могла больше жить? Развод — не самая большая из трагедий. Но хватит, мы говорили уже об этом в Стэнкуце. Нет смысла к этому возвращаться. — Максим дружелюбно на нее взглянул. Он чувствовал себя обязанным позаботиться об Анне, помочь ей справиться с ее бедой. Надо ввести ее в круг его знакомых, чтобы она не мучилась одиночеством. А придет время — познакомит ее с Элеонорой.
Накануне Мога обсудил положение с Кэлиману, и первый секретарь предложил ему устроить Анну там, где, по его мнению, она будет лучше себя чувствовать.
— И я всегда буду рядом, чтобы помочь…
— Спасибо, Максим Дмитриевич.
— А теперь пойдем, — сказал Мога.
Анна не знала, куда он ее поведет. Не ведала, где будет трудиться. Но оставила все на его разумение и молча последовала за ним во двор, где ждала их «Волга». Максим открыл заднюю дверцу и, пригласив Анну в машину, занял место рядом с ней.
— А это товарищ Ионикэ Бырсан, — представил он ей водителя. — Племянник Драгомира Войку, с которым ты познакомилась позавчера у меня. Отличный парень Ионикэ, но службой своей, к сожалению, недоволен.
— Как же мне быть довольным, Максим Дмитриевич, — притворился обиженным шофер, — если с тех пор, как я получил эту «Волгу», в нее не садилась ни единая ласточка. Ходит слух, будто ребята, работавшие у вас шоферами, так и остались неженатыми.
— Есть у Ионикэ один недостаток — много говорит. Во всех других отношениях он просто молодец. Пошлю его в институт, выучится на инженера-механика. К осени, Ионикэ, собирайся в дорогу, — обратился он вновь к водителю. — А пока заруби на носу: товарищ Анна Флоря — агроном-виноградарь, опытный специалист и назначена к нам в объединение на работу.
— Понял, Максим Дмитриевич, — ответил шофер и на долю секунды повернул голову к Анне.
— Очень хорошо. А теперь — в Драгушаны. Или сначала пообедаем?
— Спасибо, нет, — ответила она не сразу. — Свой хлеб сегодня я еще не заработала, — улыбнулась Анна. — Только и делала, что выслушивала жалобы товарища Станчу.
— Когда же это вы повстречались?
— Утром, когда я направлялась в дирекцию, а он как раз оттуда шел. Поведал мне, что получил большую головомойку. Пострашнее, чем на собрании.
Мога слегка сдвинул брови. В это утро, когда Станчу явился к нему с извинениями, объясняя неуместный поступок чистейшими и искреннейшими побуждениями, по его голосу и глазам Мога ясно почувствовал, что тот не простит ему отказ принять дорогой подарок. Может быть, это и заставило его повести разговор в спокойном тоне, не затягивать его и сразу же сменить тему. Но подобное обращение, видимо, задело Станчу еще больнее, чем «большая головомойка», которую тот просто выдумал, чтобы объяснить свое плохое настроение.
— Виктор Станчу — хороший руководитель, — сказал Максим Анне. — А драгушанский совхоз у нас — один из лучших.
Анна взглянула на него вопросительно:
— Значит, буду работать вместе со Станчу?
Мога не стал спешить с ответом. Признаться по чести, он предпочел бы оставить ее в Пояне. Чтобы рядом была близкая душа, с которой можно поговорить без утайки, попросить совета и знать при том, что, удачен он или нет, совет будет искренним. Но Станчу тоже нуждался в знающих специалистах.
Над виноградниками кружил пузатый вертолет, оставлявший за собой в воздухе две дымчатые полосы. После дождей, выпавших в начале месяца, плантации нуждались в опрыскивании. Виктор Станчу остановил машину на обочине и несколько минут следил за полетом стальной птицы. Вертолетом управлял молодой летчик, работавший в совхозе уже два дня, и Станчу был им доволен. В сущности, он ни за что не допустил бы, чтобы работа выполнялась спустя рукава, это было известно всем в совхозе, и еще все хорошо знали о том, что Станчу никогда не прощает небрежности и безответственности, что он не терпит подобных слабостей и у себя самого. С годами у него устоялись определенные привычки, возникшие еще в пору молодости, прожитой им в лишениях. Учился Станчу при самых скромных средствах и чтобы выдвинуться — самолюбия у него уже тогда хватало, — с большим упорством грыз науку в институте; впоследствии, поступив на работу, проявил себя не лодырем, любителем «тянуть резину», а упорным тружеником, и это вывело его в люди. Повезло ему и с женой — работящей и домовитой, и в том же духе оба постарались воспитать детей — Лилию, теперь — студентку-медичку на пятом курсе, и Илью, занимавшегося в сельскохозяйственном.