Елена скучно зевнула, потянулась и молвила:
— Все запомнила, Секлетея. Пойду-ка я к девушкам. Уж ты не гневайся, в светлице за прялкой посижу.
— А «Благословение от благовещенского святого отца митрополита Сильвестра» когда же закончим, матушка?
— Завтра, Секлетея, завтра, — поспешно проговорила Елена и, чмокнув старуху в щеку, выпорхнула из моленной горницы, пропахнувшей воском и лампадным благовонием.
Сенные девки, завидев княгиню, поднялись из-за прялок и поясно поклонились госпоже. Все они в розовых сарафанах, с шелковыми лентами на головах…
Елена уселась за прялку, однако вскоре сказала:
— Спойте мне, голубушки.
А девки только того и ждали. Ох, как наскучили прялки! Хорошо хоть новая княгиня нравом веселая. При прежней госпоже от молитв до рукоделья и шагу ступить нельзя. И жили, словно в монашеской обители: ни хороводов, ни качелей.
И девушки сенные запели — тихо, неторопливо да задумчиво:
В светлицу вошел Якушка. Поклонился княгине, украдкой, озорно подмигнув девкам, молвил:
— Князь Андрей Андреевич к себе кличет.
Елена вспыхнула ярким румянцем и заспешила к князю. Мамка Секлетея, провожая сенями Елену, ворчала:
— Экое ты намедни удумала. Мыслимо ли боярыне верхом на коня проситься. Басурманское дело, святотатство это, матушка.
— Я у братца своего всегда на коне ездила. Любо мне, Секлетея.
— Тьфу, тьфу! Оборони бог от срамного дела.
Князь ласково встретил Елену в горнице, усадил рядом с собою на лавку, обнял. В дверь заглянула мамка, поджав губы, покачала головой.
— В пятницу, грех-то какой, лобзаться удумали!
Князь погрозил ей кулаком.
— Ступай, Секлетея. Княгиня со мной побудет.
Мамка что-то проворчала себе под нос и тихо прикрыла сводчатую дверь, обитую красным бархатом.
— Сама затворница, и за мной по пятам ходит да невеселые речи сказывает. Так нельзя, эдак нельзя. Живу, словно в ските. А мне все на коня хочется. Дозволь, государь мой, — целуя князя в губы, высказала Елена.
— Опять за свое, княгинюшка. Брат твой — Григорий Шаховокий — отменный наездник. Знаю о том. Со шляхтой он знается, а там свои обычаи. Девки там, сказывают, ежедень на конях скачут. А здесь Москва, Еленушка. И тебе на коне теперь быть не дозволено. Засмеют меня бояре. А коли скушно тебе — в саду с девками развлекись, хороводы сыграйте, гусельников да скоморохов позовите.
Когда на золотых окладах иконостаса багрянцем засверкала вечерняя заря, в княжьи покои снова вошла мамка Секлетея и напомнила супругам о начале всенощной.
Глава 36
«КНЯЖЬЯ ДОБРОТА»
Над боярской Москвой плывет утренний благовест.
Иванка Болотников, прислонившись к бревенчатой стене темного подклета, невесело раздумывал:
«Прав был Пахом. Нет на Руси добрых бояр. Вот и наш князь мужику навстречу пойти не хочет. Даже выслушать нужду мирскую ему недосуг».
Рядом, свернувшись калачиком на куче соломы, беззаботно напевал вполголоса Афоня Шмоток. Болотников толкнул его ногой.
— Чего веселый?
— Кручину не люблю. Скоро в вотчину поедем. Вот всыплет нам князь кнута и отпустит восвояси. Агафья там без меня скучает.
— У тебя баба в голове, а у меня жито на уме. Князя хочу видеть. Нешто он крестьянам хлеба пожалеет? Не посеем нонче — и ему оброка не видать.
Афоня выглянул в малое оконце, забранное железной решеткой и оживился:
— Примет тебя князь, Иванка. Глянь — воротный сторож по двору идет. Денежку он зело любит. Вот мы его сейчас и облапушим, — довольно потирая ладоши, проговорил бобыль и крикнул в оконце. — Подойди сюда, отец родной!
Привратник, услышав голос из подклета, остановился посреди двора, широко зевнул, перекрестил рот, чтобы плутоватый черт не забрался в грешную душу и неторопливо, шаркая по земле лыковыми лаптями, приблизился к смоляному срубу.
— Чего рот дерете, мужичье?
— Поначалу скажи, как тебя звать-величать, батюшка?
— Звать Игнатием, а по батюшке — сын Силантьев, — позевывая, прогудел привратник.
— Нешто Игнатий! — обрадованно воскликнул Афоня, высунув в оконце жидкую козлиную бороденку. — Ну и ну! Однако, счастливец ты, отец родной.
— Это отчего ж? — недоуменно вопросил Игнатий.
— Через неделю тебе вино да хмельную брагу пить за день святого Игнатия — епископа Ростовского. Великий богомолец был и добрыми делами среди паствы далеко известен. Тебя, чать, не зря Игнатием нарекли. И в тебе добрая душа сидит.
Привратник ухмыльнулся, пегую бороду щепотью вздернул.
— Ишь ты! Все святцы постиг.
— А теперь скажи мне, мил человек — почем нынче на торгу добрый суконный кафтан? — елейно продолжал выспрашивать Афоня.
— Четыре гривны, братец.
— Так-так, — поблескивая глазами, раздумчиво протянул бобыль, а затем проговорил участливо. — Вижу, одежонка на тебе, Игнатий, свет Силантьев, немудрящая да и лаптишки княжьему человеку не к лицу. Проведи нас к князю в хоромы, а мы тебе за радение на суконный кафтан да сапоги из юфти полтину отвалим. Глядишь, день святого Игнатия в обновке справишь.
— Отколь у вас экие деньжищи? Поди, врешь, братец.
Афоня тронул за рукав Болотникова, шепнул:
— Вынимай мирскую полтину, Иванка. Показать Игнашке надо. Дело верное, клюнет.
Болотников протянул бобылю деньги. Афоня, зажав монеты в кулаке, показал их привратнику.
У Игнатия аж борода заходила, а в глазах заполыхали жадные огоньки.
— Давай сюды, братец. Так и быть, провожу вас к князю.
— Э-э, нет, мил человек. Поначалу службу сослужи, а потом и награду получишь.
Привратник озадаченно заходил вдоль подклета. Князь Андрей Андреевич крут на расправу. Выпускать мужичков не велено. А вдруг у них какой злой умысел противу князя. Случись чего — и головы тогда не сносить.
А бобыль все заманчиво вертел монетами, смущал привратника, говорил речисто:
— Али тебе обновка не нужна, отец родной? Отомкни замок, батюшка. А мы тихонько и в хоромы. Людишки мы смирные, князя долгими речами неволить не станем. Порадей за мирское дело. А уж коли тебя князь слегка кнутом и попотчует — стерпи, милок. Полтина на дороге не валяется.
Игнатий покряхтел, покряхтел и отомкнул висячий замок на двери.
— Грех на душу беру, православные.
— Один бог безгрешен, отец родной. Нет на Руси человека, чтобы век свой без греха прожил. У святых отцов не найдешь и концов, батюшка, ласково проронил Шмоток, отряхивая с себя ржаную мякину.
Болотников поднялся с пола и тихо похвалил бобыля:
— Тебе только думным дьяком быть, Афоня. Ну и хитер!
Привратник, воровато озираясь по сторонам, подвел мужиков к терему. Кабы Якушка не заметил, тогда — пропащее дело.
По двору сновали холопы в легких летних кафтанах и сенные девки в цветастых сарафанах, бабы в повойниках[81], кокошниках[82] и киках.
Поднявшись на красное крыльцо, Болотников решил про себя: «Ежели князь жита крестьянам не даст — о грамотке ему поведаю. Была не была. Иначе голодовать всему страдному люду».
— У спального холопа Игнатий выведал, что князь только что покинул моленную и теперь снова собирается в сад дрова поколоть.
Привратник легонько стукнул в дверь, перекрестился, вошел в палату и разом бухнулся на колени. Задевая длинной пегой бородищей заморский ковер, проронил со смирением:
— Уж ты прости раба своего, батюшка князь. Не прикажи казнить, дозволь слово молвить.
Андрей Андреевич недовольно глянул на своего холопа. Такое случалось впервые, чтобы холоп без спросу, без ведома в палату вваливался.
— Уж не во хмелю ли ты, Игнашка? — строго спросил князь.